Он полюбил район Каннареджо, между Большим каналом и лагуной, который по сравнению с Сан Марко был пустынен и безлюден. Здесь можно было гулять по набережной, спускаясь к воде лагуны, наблюдая за вапоретто — речными трамвайчиками, снующими по каналу Каннареджо, так же как по Большому каналу. Но Клод не замечал утренней шумной толпы школьников и обывателей, деловито устремляющихся по своим делам, не слышал звона колоколов и шумных тележек мусорщиков.
То, что тянуло Клода в Каннареджо снова и снова, были вовсе не неспешные прогулки. Он, замирая от страха и благоговения, скрываясь от самого себя, а вернее от темной стороны своей души, пробирался в церковь Мадонна дель Орто, чтобы снова и снова смотреть на «Страшный суд» Тинторетто. Как только за громадой Скуолы Нуова делла Мизерикордия показывалась в пронзительно синем венецианском небе торчащая колокольня, Клод ощущал в сердце признаки долгожданного покоя, и прибавлял шаг, почти взлетая над парящей в полуденном зное темно-розовой плиткой, уже буквально бежал к этим стрельчатым аркам и тоненьким башням с игольчатыми шпилями.
Он часами сидел напротив «Страшного суда», не всматриваясь, не любуясь, не изучая, он просто наслаждался покоем, который нисходил в его сердце благодатным тёплым потоком. Клод желал наказания за свою бестолковую, эгоистичную, где-то даже подленькую жизнь, а Тинторетто ему непременно обещал, что наказание — будет, а, значит, всё, терзающее невнятным предчувствием сердце Клода, не так беспросветно и бесцельно, как ему казалось. В эти моменты уходила пустота, и Клоду становилось высоко и невесомо. «Ты же есть, ты же, правда, есть?», — пытал он кого-то в глубине себя, а кто-то извне строго и печально отвечал: «Был, есть и буду».
Но наступал вечер, уходили последние редкие посетители, церковь закрывалась, и Клод, глотая опять надвигающуюся тревожную пустоту, шёл в огни, запахи кофе и еды, крики торговцев. Набережные с небольшими ресторанчиками и узкие улицы с кафе заполнялись посетителями, но Клод не чувствовал ни голода, ни жажды, ни усталости. Он не видел дороги и не знал толком куда направлялась его душа, и неизменно забредал в гетто, бывший еврейский район, одно из самых ныне пустынных мест в Венеции.
Тогда шёл дождь. Клод точно и не помнил, утро это было или вечер, только отблески серого неба на мокрых, темных стенах остались в его памяти. Он бродил по улицам узким настолько, что стены домов грозились сплющить любого, посмевшего втиснуться между ними, а края его большого зонта задевали за них сразу с двух сторон. Несмотря на зонт, Клод промок насквозь, но в очередном приступе нереальной тоски не замечал и этого. Иногда в голове мелькала мысль о чашке горячего кофе с молоком, но сразу же растворялась на периферии сознания.
Колодцы высоких домов с недосягаемыми проёмами окон где-то совсем далеко, как дикие голодные звери поглощали все чувства Клода. И он питал их добровольно, получая странное наслаждение от усталой опустошённости, когда вдруг в одном из редких проёмов между домами мелькнул светлый капюшон серебристого дождевика. Клоду показалось сначала, что это галлюцинация, созданная его уже помутневшим от долгого блуждания сознанием, но капюшон мелькнул ещё раз, как светлый отблеск тёплых мыслей, и Клод, почувствовав знак судьбы, поспешил за этим серебристым пятном, особо не задумываясь, куда и зачем.
Шёл он, как загипнотизированный, какое-то время, тонкий силуэт то мелькал впереди, то пропадал. Пока вдруг на одном из изгибов улочки Клод практически не налетел на казавшуюся издали прозрачной фигуру в серебристом дождевике. Это не был призрак, как ему сначала показалось. Это была ещё совсем юная девушка. Она посмотрела на него огромными, светлыми, такими странно весёлыми в мрачной пасмурности глазами и сказала:
— Люблю дождь. В нем все размывается и становится неважным.
— Я дождь ненавидел до этого момента, — ответил поражённый Клод. — Но теперь, кажется, полюблю.
— Я — Алиса, — тут же засмеялась девушка, и смех её банальными, но такими жизнеутверждающими в окружающей мрачности колокольчиками, запрыгал по лужам, поднимая пену и брызги. — И я люблю гулять под дождём.
Она взяла Клода за руку и потащила за собой. И Клод понял, что с этого момента он действительно любит дождь.
4
Лёля, которая только под утро забылась тяжёлым сном, с трудом открыла глаза и с удовольствием подумала, что сегодня выходной день. Наверное, она спала долго, хотя и мрачно, но все равно не было ощущения свежей выспанности. Клод вырубился ночью прямо посреди своего странного, какого-то обидного и жуткого для неё рассказа, а она ещё долго не могла уснуть, сидела перед завешанным холстом и хотела, и не могла ещё раз взглянуть на то, что прятала за собой махровая тряпка, бывшая когда-то большим банным полотенцем.