Мама театрально бросила ходатайство на журнальный столик. Я уже однажды видела подобный жест, когда она достигла кульминации своего заключительного слова во время федерального судебного заседания, на которое она меня пригласила.
– Черт возьми! Я говорила твоему отцу, что в доме пахнет кошкой.
– Да, – стоически согласилась я, как будто подтверждая королевский приказ относительно налогового законодательства.
– Почему ты мне не сказала?
– Я хотела решить проблему, прежде чем представить тебе свою кошку.
В ее комнате я не испытывала никаких эмоций. Я также не испытывала необходимости их включать.
– Что ж.
Она отвела взгляд. Возможно, я была единственным человеком, способным ее обезоружить, и, боюсь, это выбивало ее из колеи. Я сама себе напоминала непрерывно растущий колючий куст, который ей приходилось подстригать с расстояния в десять футов. Но я не хотела ее волновать. Я всего лишь хотела обеспечить фактами.
– Это девочка. Я испытывала акустический ошейник для борьбы с блохами и клещами. Она бродила вокруг мусорных баков возле школы. Без ошейника и жетона. Но она не дикая. Определенно домашняя, но ее выбросили или потеряли. Она любит людей. Она помочилась на лестнице в подвале только потому, что у нее не было лоточка. Я его купила на следующий день после того, как ее нашла. Я спрятала его за стерилизатором возле водородной камеры.
Я не стала спрашивать, можно ли оставить себе кошку, как это, наверное, сделал бы на моем месте любой другой ребенок. Я не только считала ее своей, она была частью лабораторного исследования. Во всем, что касалось лаборатории, я никогда не спрашивала разрешения.
– Имя?
– Джексон Браун.
– Для девочки?
– Я думала, тебе понравится ссылка на твоего любимого музыканта.
– Как я могу сказать нет Джексону Брауну?
Я не спрашивала разрешения. Я всего лишь нуждалась в одобрении. Это совсем другое.
Психиатр позже выдвинул теорию о том, что одобрение мамой моего решения рассказать ей о кошке после того, как я уладила проблему с ее туалетом, подвело меня к скрыванию беременности. Полагаю, доктор решил, что я и тут стремилась вначале решить проблему. Но единственная проблема, которую я решила в первые семь месяцев моего тайного состояния, было намерение назвать малыша Диланом, в честь другого маминого любимого музыканта. Впрочем, это решение так и не осуществилось, поскольку имя моего сына изменилось во время нашего с ним заключения.
В двадцатый день плена, сидя в гробу, представленном шифоньером, почти полностью лишенном воздуха, я стала размышлять над именем своего ребенка, стремясь вложить в него какое-то значение.
Шифоньер-клетка, казалось, был обильно полит едкой кошачьей мочой. В отсутствие вентиляции на жарком весеннем чердаке я начала потеть и задыхаться. Если я считала свою комнату внизу камерой-одиночкой, то шкаф можно было сравнить с капсулой, выброшенной из космического корабля и кувыркающейся в безвоздушном пространстве. Вон пролетает мой корабль. Вон пролетает моя планета. Гравитация на меня не действует, предательски отпуская меня к звездам.
Он оставит меня здесь на весь день? Или еще дольше?
Думаю, прошел час.
От жары я отключилась.
Я пришла в себя, когда он отпер шкаф и я растянулась на полу, ударившись головой о его ботинки.
– Вот сука!.. – взвизгнул он, выдергивая ноги из-под моей головы, как если бы это была крыса.
Задыхаясь, я напоминала бьющуюся на берегу рыбу.
– О чееерт, – топая ногами, забормотал он. – Черт, черт, черт.
Носком ботинка он слегка пнул меня по ребрам. Видимо, ему было лень наклоняться и пытаться облегчить мне дыхание, и он решил таким образом проверить мой пульс. Пока он стучал по моей грудной клетке окованным в железо ботинком, я изо всех сил пыталась набрать воздух в практически спавшиеся легкие. Я кашляла, хрипела и давилась, пока мне наконец не удалось достичь какого-то плато и нормализовать дыхательный ритм. За все время моей борьбы я ни разу не открыла глаза, а он ни разу не наклонился, чтобы помочь.
Когда мне удалось отрегулировать вдохи через нос, я свернулась калачиком и приоткрыла правый глаз, обращенный к потолку. К несчастью, я встретилась взглядом с его горящими глазами, и на какое-то мгновение мы застыли в опасном равновесии взаимной ненависти.
Он пришел в движение первым.
Стремительно взмахнув рукой, он сгреб пятерней мои рассыпавшиеся по полу волосы. Рванув их вверх, он приподнял мою шею и верхнюю часть корпуса, вынудив сесть, но тут же поволок назад, отчего мой копчик с силой ударялся обо все неровности и стыки твердых досок.