Глава 10
Тридцать второй день в плену
Эти пустые дни, в которых нет ничего, кроме пустого неба
Всмотрись: ближе, вслед за бездной
Грядет утешение,
И, к счастью, все окрашивается в белый цвет
Прошло два дня после Кухонных людей. Два дня после карьера. Все, чего я хотела, это принять ванну. Горячую ванну с лавандовой солью, ощутить, как вода обволакивает мое тело. Такую, какую я принимала в изготовленной на заказ сверхглубокой маминой ванне, в ее предназначенной только для девочек, облицованной белым мрамором ванной комнате, с закрепленным на стене телевизором. Такую, после которой все мое тело становилось слишком горячим, а моя кожа слишком морщинистой. Расплескивая воду, я выбиралась на пушистый белый коврик, укутывалась в пушистый белый халат из Ритца и отправлялась в примыкающую к ванной комнате гардеробную, где голышом дефилировала по воображаемому подиуму в туфлях от Джимми Чу, Маноло или Валентино – на ремешках и со стразами. Мечтая об этом белом утешении, я осмотрела свою пыльную коричневую тюремную камеру, свою грязную кожу и взмолилась о конце. К тому же я была измучена той нагрузкой, которую на себя взвалила, начиная с тридцатого дня, старательно притворяясь убитой горем и ужасом. Я воспроизводила изумительные монологи и приступы плача, вплетая в них невнятные, рассчитанные на ранимое эго моего похитителя мольбы освободить меня и моего ребенка.
Он должен был чувствовать себя сильным.
Я давала ему то, в чем он нуждался, чтобы он случайно не нарушил наш отработанный и рассчитанный распорядок дня.
И хотя я мечтала о ванне с такой же страстью, с какой адвокат мечтает о чашке кофе, я не собиралась отлынивать от тренировок и нарушать новыми просьбами то, что вошло в привычку и было множество раз отрепетировано. Я могла использовать одеяло в качестве мочалки, обмакивая один угол в мои чашки с водой и обмывая особенно нуждающиеся в этом части тела, но я скорее бы удавилась, чем лишилась хоть единственной капли жидкости. Я ни за что не израсходовала бы преимущество на дела второстепенной важности.
На тридцать второй день на ланч была пастушья запеканка. Я поела и ожидала, пока он придет за подносом. Я встала и содрогнулась, испытывая отвращение к собственному телу, к своим грязным ногам и засаленным волосам. Во время походов в ванную комнату я каждый день пыталась обтереться неописуемо грязной тряпочкой. Однако этих усилий явно было недостаточно. Откровенно говоря, с учетом состояния этой тряпочки, я, скорее всего, лишь усугубляла ситуацию.
Тридцать второй день расцветал под ярким солнцем на фоне безоблачного синего неба. Было так тепло, что моя комната с обшитыми сосновыми досками стенами превратилась в сауну. Теперь в ней было даже жарче, чем в те дни, когда приходили Кухонные люди и в мою комнату подобно дыму от костра просачивались их ароматы и жар от духовки.
Наконец, доски пола за дверью задрожали, извещая о том, что психопат направляется в мою комнату за пустым подносом. Я сидела на кровати, пересчитывая сосновые доски между своими ногами и дверью. Затем я скользнула взглядом наверх по белой оштукатуренной стене и сосчитала трещины, разбегающиеся во все стороны от дверного косяка. Я уже знала все ответы, но, чтобы запомнить все подробности, я продолжала считать, как всегда – везде и в любой момент. 12 досок различной ширины, 14 трещин, включая маленькие притоки.
Лязгнули о металлическую скважину ключи, и я медленно повернула голову, борясь с оцепенением от тягучей скуки. Ощутив ничем не замаскированный тяжелый запах собственных подмышек, я с трудом подавила отвращение. Я слегка выпрямилась, когда он наконец открыл дверь и шагнул на свое привычное место на доске № 3.
– Давай сюда поднос. В ванную пойдешь?
– Да, если можно.
– Поторапливайся. Я не могу возиться с тобой целый день.
Ты не можешь возиться со мной целый день? Какого черта? Чем ты вообще занимаешься целый день? Ах да, ничем. Ты ничем не занимаешься целый день. Ты ничтожество.