На дне мусорного ведра лежал дополнительный полиэтиленовый пакет. Я схватила его и сунула себе в брюки. Полиэтиленовый пакет, преимущество № 37.
Я поставила бутылку на место, понимая, что во время этого посещения туалета мне не удастся набрать хлорки, но не сомневаясь, что к концу этого жаркого дня я что-нибудь придумаю.
– Выходи, твою мать, – заорал он, вполне предсказуемо колотя по двери кулаком.
Дверь затряслась. Всякий раз, когда он так делал, я опасалась, что древние доски не выдержат и треснут. А я увижу его кулак.
– Да, сэр. Уже выхожу. Простите, я плохо себя чувствую.
Это, конечно, было неправдой, зато поспешно возвращая бутылку на место и косясь на трясущуюся под его ударами дверь, я успела придумать, как мне безопасно вынести из туалета хлорку. Так что мне вовсе не нужен был целый день для того, чтобы выстроить план.
– Простите, пожалуйста. Я сейчас. Меня тошнит.
– Да мне насрать. Выметайся сию секунду.
Я открыла дверь, ссутулила плечи, приняв позу низшего и покорного существа, и быстро засеменила обратно в камеру.
Он запер меня своей идиотской связкой ключей.
Для чего ему нужны остальные ключи? Да какая, в сущности, разница.
Весь следующий час я провела, погрузившись в тошнотворные и отвратительные видения. Я кружилась, пока меня не начинало тошнить, а затем быстро становилась на четвереньки и опускала голову к полу. Я повторяла этот маневр снова и снова. Самой отвратительной и чудовищной мыслью было, разумеется, воспоминание о теле девушки в карьере. Так что я думала об этом. Снова и снова. Затем я изобрела для себя короткометражный фильм, в котором я лизала спину близнеца моего похитителя. Ну да, Брэда. Его спина наверняка была волосатой и прыщавой, так что я представляла себе, как провожу языком по жестким волосам, одновременно выдавливая прыщи. Одновременно он должен был вылизывать тарелку, полную истекающей кровью телятины. Полностью сосредоточившись на этом жутком видеоряде, я снова начала кружиться. Я продолжала лизать и выдавливать, и телятина с каждой секундой становилась все кровавее, гной все гуще. Он засыхал на волосах, которые я вылизывала. Я кружилась и кружилась, и когда передо мной все поплыло от вращений и подступающего безумия, я сунула палец себе в горло и наконец-то, наконец-то вырвала. Вызвать у себя рвоту труднее, чем вы думаете. С тех пор я больше ни разу этого не делала. Я вообще никому не рекомендую подобный метод самоочищения и нормальным его не считаю. Впрочем, иногда грязные поступки приходится совершать в качестве одноразовой и вынужденной меры ради достижения необходимого результата.
Зловонная лужа выплеснулась на пол на некотором удалении от двери, именно туда, куда я и целилась. Ни в коем случае не возле того места, куда он обычно ступал. Мне не нужно было, чтобы он вдруг начал колебаться, прежде чем войти в мою комнату. Он должен был всегда делать шаг в одну и ту же точку.
Что делать теперь? Сидеть в этом кислом зловонии, нюхая жаркие испарения собственной блевоты до самого ужина? Или позвать его, как я иногда делала, когда мое физическое тело нуждалось в срочном походе в туалет? Я понятия не имела, куда он уходит и что делает между визитами в камеру. Возможно, он сидит в одной из комнат этажом ниже, возможно, уходит чем-то заниматься туда, где я его не слышу. Восемь из двенадцати раз, когда я колотила по двери и просила позволить мне сходить в туалет в промежутке между приемами пищи, он с грохотом взбегал по лестнице, изображая из себя раздосадованного тюремного охранника. Таким образом, статистика была в пользу того, что он откликнется на мой зов – восемь из двенадцати раз. Я решила, это объясняется тем, что ему не хочется потом за мной убирать. Так что с достаточной долей уверенности в том, что он откликнется на зов, а также потому, что восемь раз из двенадцати гарантированно представляли собой часть тюремной рутины, я решила его позвать.
Кроме того, жуткое зловоние разложения, которое, казалось, стремительно нарастало в раскаленной и душной комнате, проникло мне в нос, вонзилось в мозг и укрепило меня в принятом решении.
О черт, нет, я не собираюсь дышать этим до вечера.