В этот вечер, за восемь месяцев до тридцать третьего дня, мы с Ленни были учениками предпоследнего класса. Была пятница в середине октября. Воздух был необычно теплым, и в открытые окна кухни врывался легкий ветерок, развевая шторки над стеатитовой мойкой. Когда запел чайник, Нана соскользнула со стула, чтобы его утихомирить.
– Знаешь ли, – произнесла она, – Ленни такой же, как и мы. Разница только в том, что он счастливый хозяин того же литературного паразита, который жил в Чарльзе Диккенсе и который живет в Бобе Дилане. О таком великолепном недостатке простым смертным приходится только мечтать. Как бы мне хотелось страдать от подобного отклонения.
Она обернула ручку чайника стеганой прихваткой, а я посмотрела на Ленни пустым взглядом. Тем самым, от которого ему, по его словам, становится не по себе.
– Лиза, не начинай, – произнес он, щелкая пальцами перед моим носом в попытке вывести меня из оцепенения.
Но мои мысли были уже далеко. Я затерялась в безлюдном, никому не видимом пространстве, погрузившись в режим решения задачи.
Когда Нана свела литературный дар Ленни к микробиологическому отклонению, что-то во мне щелкнуло, пробудив научный интерес к решению задачи. Возможно, ее дружеский комментарий не следовало принимать всерьез. Это была шутка, призванная оживить наш выходной. Возможно, мне не следовало возводить ее теорию до уровня доказуемой биологической теоремы. Но извращенная подростковая ментальность увлекла меня в гормональную бурю, пробудившую научный интерес и желание одновременно. Да, возможно, мне хотелось заразиться болезнью Ленни, его талантом к словам. Возможно, это стало причиной того, что обычные методы защиты не сработали: в ту ночь был зачат наш ребенок. Это произошло в машине Ленни, после того, как мы до отказа набили животы помадкой Наны. Мои мысли были на сто процентов посвящены микробиальной инокуляции и на ноль процентов овуляции. Научная фантастика против установленных медицинских фактов. Я ошиблась лишь один раз, споткнувшись в борьбе с гормональной бурей. Как это ужасно – быть подростком.
Когда подошло и миновало время следующих месячных, а Тампакс мне так и не понадобился, я решила, что больше никогда не позволю самому заурядному физическому желанию затуманить мой всегда ясный и острый ум. Я попросила у Ленни прощения и пообещала не разрушать его жизнь, заявив, что беру всю ответственность на себя. Мы снова сидели на мягких барных стульях, когда я сообщила ему новость и принесла свои извинения. Мои родители были на работе, а Нана вернулась в Саванну. Когда я сказала, что справлюсь со всем сама, эмоциональный Ленни не выдержал.
– Ни за что, – произнес он.
– Ленни, нет. Это я во всем виновата.
– Нет, это я виноват. Я этого хотел.
– Ты этого хотел?
– Лиза, выходи за меня замуж.
Я быстро подсчитала наш возраст и все последующие события наших юных жизней – как ее подросткового периода, так и того, что ждет нас после двадцати лет. Посвистывание чайника снова просигналило, что в нашей жизни происходят глубокие перемены, и я бочком сползла со стула, чтобы снять его с нагревающего элемента. Я честно сообщила Ленни о результатах своих подсчетов.
– Хорошо. Но ровно через четырнадцать лет, когда нам обоим исполнится тридцать, после того, как мы получим степени и ты заявишь о себе в литературе, а я в науке.
– Договорились, – ответил он.
Он вытер глаза рукавом и потянулся к ручке, чтобы задокументировать свое внутреннее смятение, нацарапав на салфетке короткое стихотворение.
Для меня это было высшим проявлением романтизма. Что думал и чувствовал Ленни, я не знаю. Он провел выходные в библиотеке, исследуя биографии и творчество поэтов, писавших о своих детях. В понедельник он вошел в школу с сияющим взглядом и чуть ли не вприпрыжку.
Нана пришла бы в ужас, если бы узнала, к чему она меня подтолкнула своей неожиданной аналогией. В любом случае я не собираюсь ей ничего такого рассказывать. Даже семнадцать лет спустя я досадливо морщусь, описывая эти события. Я опасаюсь, что ее восьмидесятивосьмилетние глаза могут обнаружить правду о ее правнуке.
Почему-то тогда, в камере Дороти, я вспоминала Нану и ее пророческие слова, произнесенные восемью месяцами ранее. Я подошла к постели Дороти. Ее тело было изогнуто в мою сторону подобно изуродованному круассану – с комком теста посередине. Я понятия не имела, как мне ее утешить, но понимала, что, скорее всего, лишь оттолкну ее, если начну описывать, как я убивала в своей комнате нашего другого тюремщика. Вероятнее всего, ее представления о справедливости значительно отличались от моих.