– Для тебя – все что угодно.
Он вытащил бумажник и вручил мне две двадцатки.
Лиу вместе с медсестрой усадили меня в кресло-каталку, что вызвало у меня невероятное раздражение и оскорбило до глубины души. Но, несмотря на то, что я только что сбежала из тюрьмы, попутно освободив другую девочку, ходить по больнице мне запретили. Задним числом, я полагаю, они были правы. Я была на девятом месяце беременности и находилась в довольно скверном состоянии, которое характеризовалось крайней степенью усталости и обезвоживанием, не говоря уже о ране на лице. Так что, возможно, я действительно была физически слаба. Ладно, Бог с ними.
В сувенирной лавке я выбрала для Дороти пушистый букетик в изящной розовой вазочке. Нане наверняка понравилось бы это сочетание.
Когда мы с Лиу покинули лифт на втором этаже и направились по коридору к палате Дороти, я заметила у двери полицейских, а также людей, оказавшихся родителями Дороти и ее несчастным парнем. Судя по всему, он вместе с родителями появлялся в выпусках новостей, умоляя зрителей помочь найти его возлюбленную Дороти. Дороти похитили всего в трех часах от нашей тюрьмы – где-то в Иллинойсе, – что позволило ее близким с умопомрачительной скоростью примчаться в больницу. Мои родители все еще ожидали своего рейса в бостонском аэропорту Логан. Ленни с ними не было – он ненавидит самолеты. Я собиралась позвонить ему, но вначале хотела навестить Дороти. Это не означало, что я его не люблю. Я знала, что могу на него положиться абсолютно. И никакие поспешные сопливые встречи или их отсутствие не смогли бы этого изменить.
Родители Дороти поспешили мне навстречу. Они плакали от горя и обнимали меня, выражая свою благодарность. Мне кажется, я до сих пор ощущаю соленые слезы миссис Салуччи, стекающие по моим щекам в уголки пересохших губ.
Они очень долго и крепко обнимали меня в коридоре, не позволяя увидеть Дороти.
Мы уже собирались разнять наши объятия, как вдруг крик Дороти заставил нас замереть. Стремительно, как трехглавый дракон, мы повернули головы в ее сторону.
А вот тут я избавлю вас от описания увиденного. То, что увидела я, слишком страшно и грустно, чтобы это пересказывать. Я широкими мазками напишу эту картину, напоминающую выцветшее от времени и покрытое пылью импрессионистское полотно, сказав лишь то, что из нее вылилась практически вся ее кровь и что-то еще, а двадцать минут спустя она умерла в жутких мучениях.
Как я потом узнала, она страдала от мягкой формы позднего токсикоза, и минимального медицинского внимания, которое был способен обеспечить даже самый низкоквалифицированный гинеколог, было достаточно для благополучного завершения беременности. Но, находясь в заключении, вместо лечения предэклапсии она подвергалась высокому уровню стресса и к тому же подхватила какую-то инфекцию. В итоге ее тело превратилось в сосуд, распираемый изнутри жаром и сжигающий сам себя. Ее кожа, все органы и сосуды взорвались изнутри, унося жизни ее и ее ребенка.
Нет, никакие слова не смогут описать этот момент, потому что то, что я увидела, было не просто кровью, но, скорее, воплощением смерти. Ни один живой не может стать свидетелем подобной смерти, если только он не обречен и в момент кончины не окажется в доме с зеркальными стенами. Эта смерть, непрошеная и всесильная, разверзлась и поглотила две жизни. Оставаясь в коридоре, но глядя в ее палату на всесилие и буйство смерти, я сломалась. Палата Дороти была окружена черной пульсирующей рамкой. Где-то на заднем плане пузырилась кожа. На переднем плане бушевала река крови – река, самая настоящая красная река. Эта сцена заполняла всю комнату. В ней не было ни одного проблеска света, ни одного белого пятна. Тут не было ангелов, и ничья всесильная и милостивая рука не приподняла завесу мрака. Должно быть, кто-то поспешил увезти меня прочь. Должно быть, кто-то вздрогнул, когда я разнесла вазу с пионами.
Должно быть, кто-то тащил, толкал и волочил меня, пока я плакала и кричала, металась, сопротивлялась и дралась. Должно быть, кто-то успокоил меня быстрым уколом в бедро. Кто-то, я не знаю кто, но кто угодно мог все это со мной сделать. Я не могу утверждать этого наверняка.
Я проснулась через восемь часов, охрипшая, вся в синяках и со швами на лодыжке. Как мне объяснили, ее рассек осколок стекла, отскочивший от пола во время моей вспышки протеста перед лицом смерти. Возле моей кровати стояла мама. Она держала меня за руку. За ее спиной стоял папа, и я видела только его заплаканное лицо. Агент Лиу и Лола периодически появлялись в дверном проеме на встречных курсах, отпугивая своим устрашающим видом любого, кому вздумалось бы хотя бы приблизиться к моей палате.