Затем он указывает прямо на Блейк и кричит: «Я влюблён, ангел!»
Болельщики взрываются криками и свистом, в то время как щёки Блейк становятся тёмно-бордовыми. Она прячет лицо в ладонях, униженная.
— Этот парень сумасшедший, — бормочет она.
— Да, но также своего рода романтик, — признаю я, несмотря на себя. — Ну, в нелепой, чрезмерной, совершенно ненужной манере.
Блейк выглядывает из-за пальцев, явно разрываясь между умилением и желанием зарыться под землю.
— Он ушёл?
— Ага.
Она поднимает голову, а затем сверлит меня взглядом, когда понимает, что Айзек всё ещё стоит там, его глаза прикованы к ней.
Со вздохом она машет ему рукой, и его лицо полностью озаряется. Парень точно влюблён.
Я не упускаю завистливых взглядов каждой женщины в нашем окружении.
— Ой-ой, когти выходят наружу, — дразню я её. — То есть ты в серьёзной опасности от членов фан-клуба Айзека Гранта.
— Могут забрать, — бормочет она. — Я не люблю внимания.
— Что ж, привыкай. — Я похлопываю её по спине.
— Нет. Надеюсь, это не станет регулярным. Не знаю, смогу ли я выдерживать такой уровень публичного унижения еженедельно.
Я смеюсь, несмотря на сомнения в глубине души относительно искренности Айзека по отношению к Блейк. Бомбардировка любовью — это уже красный флаг. И да, Айзек красивый, обаятельный и явно готов на многое, чтобы произвести на неё впечатление, но я не могу не задаваться вопросом, не всё ли это просто для галочки. Грандиозные жесты — это мило, но они не всегда означают то, что мы хотим.
Рядом со мной выражение лица Харрисона снова становится серьёзным. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя моим позорным секретом. По иронии судьбы, причина, по которой я не рассказала родителям о нём, не имеет к нему никакого отношения. Это мои проблемы. Мой страх их расстроить.
Вместо этого я расстраиваю только Харрисона. Напряжение между нами вернулось, и я не знаю, как его разрядить.
•••
Я звоню Аве, когда возвращаюсь с игры домой. Не просто звоню — видеозвонок. Мы с сестрой редко так делаем, поэтому я не удивляюсь, когда она приветствует меня с глубокой морщиной беспокойства на лбу.
— Привет, — осторожно говорит она. — Ты в порядке?
— Да, — отвечаю я. — Но и не совсем.
Это вызывает у неё кривую улыбку.
— Что случилось?
Я откидываюсь на спинку кровати, поджав колени. Прислонив телефон к одному колену, я тянусь к плюшевому зайчику на подушке и притягиваю его к себе. Тигр. Токки.
Боже, даже у моего детского зайчика двойная жизнь.
— Шарлотта? — настаивает Ава.
— Я… э-э… кое-что сделала.
— О чёрт. Ты беременна?
— Нет, ничего подобного.
Я делаю глубокий вдох, слова прилипают к горлу. Но я больше не могу держать это в себе.
На выдохе я выпаливаю:
— У меня есть биологический брат.
Её серо-голубые глаза расширяются.
— Что?
— Я зарегистрировалась на одном из сайтов по поиску родственников и отправила свою ДНК. Результаты показали, что у меня есть биологический брат.
— Когда ты это сделала?
— Пару месяцев назад, — признаюсь я, игнорируя укол вины. — И… я встретилась с ним.
— Что? Как? Он не в Корее? Или он приехал к тебе?
— Нет, его тоже усыновила американская семья. Он живёт в Лас-Вегасе.
— Почему ты не сказала мне?
— Не знаю. — Мой голос срывается. — Я не знала как, и я не хотела никого расстраивать. Я думала, мама и папа могут почувствовать… предательство, наверное? И я хотела узнать его в своём темпе, без давления, что нужно знакомить его с вами или вести тяжёлые разговоры об этом.
Она молчит мгновение.
— Я понимаю. Это много для осознания, да?
— Так много для осознания. И у него было очень тяжёлое детство. Его мать умерла вскоре после того, как его удочерили, и он остался с отцом, который, как мне кажется, жестоко с ним обращался.
Ава ахает.
— Чёрт. Правда?
— У него ожоги от сигарет на руках, и каждый раз, когда я заговариваю о его отце, он замолкает. На его лице появляется страдальческое выражение. — Я закусываю губу. — Я всё думаю… почему они не взяли нас обоих?
— Кто?
— Мама и папа. Почему они удочерили только меня, а Харрисона оставили?
Её лицо меняется, и я вижу, как в ней нарастает дискомфорт.
— Шарлотта. Ты не можешь винить их в этом. Они, вероятно, не знали.
— Я не могу представить, чтобы приют не сказал им, что у меня есть брат. Это было бы ужасно безответственно. — Я колеблюсь. — Что, если они знали и решили не брать его? Они могли бы избавить его от того детства, которое у него было. Но они этого не сделали, и теперь он злой и обиженный, и я не знаю, как это исправить.