А я, я не все не мог отвести от них взгляд, и сердце мое наполнялось горечью и болью, глядя, как они отделяются от нас невидимым куполом, оставаясь одни на целом свете. Рома продолжал что-то говорить, как испорченное радио, но я не слушал его, я не мог слушать ничего, кроме этого шепота, жуткого воркования, которое я так ненавидел, этой близости, которую мне хотелось разорвать, уничтожить, растоптать. Они прижимались друг к другу, сливаясь в одно пятно, в одну человекоподобную массу, расплывались по бесконечному лабиринту в моей голове, заполняли собой все пространство. Мне захотелось закричать, очистительным криком рассечь эту вязкую жижу. И крик подступил к горлу как волна тошноты. Я сдерживался изо всех сил, но с каждым мгновением это становилось все сложнее, и в конце концов я больше не смог сопротивляться порыву ярости и гнева, вырывающимся из меня. Я открыл рот и на пределе своих связок заорал, чувствуя, как мое горло сводит судорогой, как мышцы двигаются под кожей, как вздуваются вены. Но из меня не вырвалось ни звука.
Я сидел в углу темной пустой кухни и беззвучно кричал, пока соленные капли стекали по моим щекам. Стряхнул пепел в уже полную кружку. В квартире было очень тихо, я даже на секунду подумал, что мои уши набиты ватой. Или может звуки просто перестали существовать в этом мире, они заблудились где-то в бесконечности, и больше мы не услышим их никогда, не закричим, не проговорим, не прошепчем. Может, так и лучше.
Дверь в кухню приоткрылась. В тонком луче моего приятеля, уличного фонаря, скользнуло что-то невесомое, белое, как приведение. Но это было не привидение, это была она.
Моя Юля, скользила бесшумно от двери ко мне. На ней была только мешковатая футболка, при этом так подчеркивающая ее великолепную фигуру, белоснежная, так контрастирующая с ее черными, переливающимися локонами. Она скользила ко мне вдоль разрезающего тьму кухни электрического света, и ее длинные ноги казались еще бледнее, чем ее футболка. Наконец, она села на пол рядом со мной, заглядывая в мои глаза снизу вверх. Она схватила мою руку своими руками, такими теплыми и нежными, и чувствуя, как подрагивают ее пальчики, я вдруг отчетливо ощутил, как гнев и обида покидают меня. Мы смотрели друг в другу глаза, и мы понимали друг друга без слов. Но затем она притянула меня к себе, и ее губки практически коснулись моего уха, я почувствовал их тепло, и как ее прекрасный мелодичный голос с каждым произнесенным словом вливался внутрь меня, распаляя во мне угольки нежности. Она извинялась, за то, что я видел их с Михой. Она объясняла, что так надо, чтобы запутать его, ввести в заблуждение. Но на самом деле она его ненавидит. Я ведь сам знаю, что она чувствует ко мне. Она говорила и говорила, и я уже не различал слов. Я слышал лишь ее дыхание, такое умиротворяюще спокойное. Потом резкое, прерывистое, все более удушливое, сменяющееся тихим стоном лишь для того, чтобы начать булькать и омерзительно хрустеть. А потом была тишина.
8.
Они были как на иголках, когда усаживались у телевизора. Их нервные, полные надежды и предвкушения лица вызывали у меня улыбку, мне нравилось смотреть на то, как они ждут новых знаков с той стороны экрана. Но мне знаки были не нужны, мне не нужно было ничего, только всматриваться в этот голубоватый бесконечный коридор.
Они сидели, жадно вглядываясь в экран, с немой мольбой в глазах, увидеть еще раз хоть что-нибудь, выходящее за пределы их мира, чтобы прошлый опыт не оказался иллюзией, миражом. В повторяющихся квадратах, под заунывный гул, они цеплялись за каждое подрагивание, за каждый артефакт на пузатом экране, приподнимаясь с мест, напрягая каждую мышцу, задерживая дыхание только для того, чтобы разочарованно выдохнуть. Но я знал, чувствовал, что в итоге они не останутся в проигрыше, потому что в закоулках бесконечного коридора припасены сюрпризы для каждого из нас.