Я аккуратно открыл дверь и оказался в ванной комнате. Вода с грохотом обрушилась из крана на желтоватую керамику раковины. Я уставился в зеркало на свое отражение. Оно смотрело на меня в ответ, ехидно улыбаясь, собираясь хитро подмигнуть. Я внимательно смотрел в его глаза, и видел в них отражение своих глазах, и видел в них отражение его глаз, и видел в них отражение… Они закручивались, спиралью утягивая нас вдаль. Ванная начала заполняться паром от включенной горячей воды, а я продолжал смотреть на мужчину напротив, и его лицо менялось, вытягивалось, напоминая клюв, растекалось по поверхности зеркала, оставляя нетронутыми только глаза, отражающие отражение отражения отражения… Даже если бы я хотел, я бы не смог пошевелиться, как кролик, загипнотизированный удавом. Но я и не хотел. Мы сливались в бесконечном танце, накидывая друг другу на шеи спирали своих отражений, переплетаясь, сливаясь в одно. Мы приблизились к зеркальной поверхности настолько, что с обеих сторон от нашего дыхания оставались запотевшие следы.
Мы были так близки, что иного произойти просто не могло: я почувствовал, как проваливаясь сквозь тонкое холодное стекло, внутрь него, становясь им, а он становился мной, и мы были едины на какую-то долю секунды, а может навечно, заблудившись в коридорах наших глазах, бесконечно отражаясь друг в друге. Мы были одним, а затем выплыли друг из друга, и я ощутил себя на другой стороне. На наших лицах расплылись улыбки, и мы синхронно развернулись, открыв двери ванной. За ней была спальня. Я перешагнул порог и замер, наслаждаясь ночным умиротворением. Я смотрел на три фигуры, осторожно свернувшиеся под одеялами. Словно дети, пытающиеся найти там укрытие. Мне хотелось приласкать их, моих дорогих друзей, защитить их от того злобного мира вокруг. Мы тут, и мы счастливы, и нам не надо расставаться больше никогда.
Я подхожу ближе, просто потому что я хочу насладиться каждым мгновением, проведенным с ними. Сначала Рома. Его губы приоткрыты, круглое, оплывшее лицо кажется таким трогательным, серьезным, ведь его мохнатые брови сурово сведены. Отросшая щетина серебрится в скудном ночном свете, как шерсть серой лисицы. Я люблю его.
Я иду дальше, склоняюсь над вторым диваном. Вот он, голова запрокинута назад, а кадык слегка двигается при дыхании. Веки нервно дергаются, отбивая азбукой Морзе загадочное сообщение из глубин его сна. Ах, Миха, Миха. Я и тебя люблю.
Но вот, вот она, так близко. Такая нежная, такая красивая. Моя спящая красавица. Может, в этом и есть моя цель, коснуться ее теплого тела, почувствовать, как маленькое сердечко покойно бьется в грудной клетке, прислониться к алым губам, чтобы принц разбудил возлюбленную. Мы же оба с ней знаем, что нам предначертано быть вместе, и мы будем вдвоем вечно, скользя сквозь бледно-голубую вечность. И я уже склоняю к ней голову, когда тихонечко она выдыхает, и начинает крутиться, устраиваясь поудобнее.
И она устраивается, кладя голову на плечо Михи. А его омерзительная рука вальяжно протягивается, приобнимая ее, теряясь где-то в глубокой бездне их теплого одеяла. Трогая ее тело, прижимая ее к себе, поглаживая ее кожу. Я в ярости бросаюсь в кухню.
Мне хочется курить, но сигареты лежали на подоконнике. И я направился к ним, но подоконник был все дальше, пол под моими ногами вытягиваясь и комната все удлинялась, стены растягивались, как свежая жвачка. Мне стало страшно, что потом кухня так и застынет, и останется этой длинной, вытянутой, непрекращающейся, но я шел дальше, и все вокруг стало скукоживаться, а потолок надавливал на меня сверху, наваливаясь, не давая дышать. Я шел дальше, на свет моего маяка, моего старого доброго друга: уличного фонаря. Я скользил по его электрической голубоватой полоске. Пока она не мигнула прямо под моими ногами, на секунду уронив меня в тьму, а затем снова осветив путь. Один раз. Второй раз.
Вспышка.
Я сел посреди пустой Комнаты, приковал глаза к голубоватому, мерцающему экрану. На нем мое отражение. Мы смотрели друг друга в глаза, и в них отражалось отражение нашего отражения в бесконечном подрагивающем коридоре.