А через пару недель ее нашли дома со вскрытыми венами. Она не оставила записки, ничего никому не сказала. Но мне кажется, что я поняла все и так. И я до сих пор не могу себя простить, хотя и не знаю, что я могла бы сделать.
Снова тишина. Как в театральной постановке мы ждали, чей же монолог будет следующим. Миха заговорил:
— Я знаю, что он старался. По крайней мере мне так кажется. Он ведь сам вырос без отца. Почти всю жизнь я его ненавидел. За то, как он пил, за то, что бил меня, за то, что не дал мне ничего лучше той дерьмовой жизни, которая у нас была. Каждый раз надевая в школу тряпки из секонда я его ненавидел. Когда друзья рассказывали про поездки на море, кто-то даже за границу — я его ненавидел. Когда он приходил домой после смены, уже пахнущий перегаром, пошатываясь разувающийся в прихожей — я тут же преисполнялся ненависти. И мне хотелось поступать ему назло. Он заставлял меня учиться? Я прогуливал школу. Он говорил, что убьет меня, если увидит с сигаретой? Я начал курить. Запрещал выходить из дома? Я сбегал через окно. Он орал, замахивался, бил, но мне было плевать, самое главное было сделать ему больно. Я презирал его. Ничтожный мелкий человечек, ползающий где-то на дне общества.
Я-то ведь знал, что я точно не буду таким! Меня ждут слава и поклонницы! Когда мы собирались с пацанами на репетиции, я точно знал, что мы сейчас стрельнем, вот-вот, и нищая жизнь останется позади, грязная комната в коммуналке, поношенные вещи, работа пять на два, от звонка до звонка. Символом этой ничтожной, нелепой жизни был, конечно, он.
И когда мне позвонила соседка, первое, что я испытал тоже была ненависть. Когда я приехал домой и мне рассказали, как нашли его в комнате, висящем на перекладине. Потом, когда забирал его тело в морге. Я чувствовал злобу, но уже иную. За то, что он бросил меня, за то, что не сумел стать другим. А потом я полез разбирать его личные вещи.
Там было много всякого хлама. Даже какие-то детские вещи. Тетрадка, куда его родители записывали всякие смешные фразочки, сказанные им в детстве. Не до конца заполненный альбом с марками. Какая-то книга про собак со штампом школьной библиотеки. И, наконец, старые фотоальбомы. Выцветшие, пожелтевшие черно-белые фотографии. Самые ранние, где он в забавной вязаной шапочке улыбается на руках моих бабушки и дедушки. Первое сентября и пионерский галстук. Вот он уже угрюмый подросток позирует с какой-то прищурившейся девчонкой. А потом началось самое интересное. Патлатые парни в модных джинсах клеш, и вот же, среди них он, мой отец! С гитарой. Фотографии с репетиции, они смеются, улыбаются, затем выступление в каком-то школьном зале. Видно, что они растут, позы перед микрофоном становятся все увереннее. А вот даже выступление в каком-то доме культуры!
И тогда пазл сложился сам собой. Музыка, мечты о славе, первые успехи. А потом ранняя беременность, брак, ребенка надо чем-то кормить. Нелюбимая работа, разрушенные амбиции, выжженное поле внутри, которое начинаешь заливать алкоголем.
Я смотрел на все эти вещи, музей неудавшейся жизни маленького человека. Его мечты, страдания, воспоминания рассыпались в моих руках ветхой бумагой. И тогда я вдруг понял, что я не ненавидел отца. Я просто всегда боялся им стать. И чем дальше я пытался отстраниться от него, оттолкнуть его судьбу, тем глубже я увязал в этой безысходной трясине. И каждый шаг, который я совершил — был шагом к петле. Простил ли я отца? Наверное, нет. Но я его понял. И мне кажется, что это гораздо важнее.
Мы вновь погрузились в тишину, только из крана навязчиво капала вода. Каждый из нас понимал, что молчать долго мы не сможем. То, что мы увидели за стеклом экрана, в этой ускользающей в бездну воронке, оно вытаскивало наружу самое сокровенное, заставляло рассказывать. Ведь если произнести что-то вслух, то оно становится реальным, выходит за плоскость фантазий и мыслей. Поэтому Рома тоже не мог молчать.
— Мне кажется, я никогда не был нужен родителям. Я так и не понял, что с ними случилось: то ли они уехали куда-то на север и там и остались, то ли спились, может все вместе. Это странно, но мы до сих пор не общаемся. Не то чтобы мне это было надо. Мои первые воспоминания связаны с бабушкой. Детский сад, за окном уже темно, и она натягивает на меня вязаные колготки. От нее пахнет этими духами, такими яркими, цветочными, и вместе с тем лекарствами. Ох, болела она постоянно, честно говоря, она любила болеть. Проснуться чуть свет, завернуться в шаль под пальто. Потом на трамвае, еще в предрассветных сумерках, под неодобрительные взгляды спешащих на работу людей, тащиться в поликлинику. Охая стоять там в очереди, периодически влезая в конфликты: «Вы тут не стояли! Да я только спросить! Я за женщиной занимала!»