А потом вот эта кухня, на которой мы сейчас сидим, превращалась в небольшую алхимическую лабораторию. Бесчисленные пузырьки, склянки, пипетки. Она выпивала таблетки, разбавляла что-то в кипятке, настаивала. Мне казалось, что я и сам пропитан этим вечным травяным запахом. Мне всегда было тяжело найти контакт со сверстниками, и жизнь с ней, конечно, не облегчала задачу. Почему у всех на родительские собрания приходят мамы и папы, а у меня бабушка?
Я стеснялся ее. Мне было неловко от ее старческих причитаний, от ее устаревшей одежды, от этого вечного аптечного запаха. Я перестал приглашать друзей домой, а затем и они меня перестали куда-то звать, и в классе я стал одиночкой. Так что бабушка, пожалуй, была самым близким человеком. Кроме нее у меня и не было никого.
Да и ее религиозность: хоть и раздражали меня эти походы в церковь, постоянные молитвы, иконы по всему дому. Но я думаю, что благодаря ее близости к духовному миру, я сам пришел к своей страсти — тонкому миру. Я научился видеть, что за границами материи есть энергия, и я верил, что достаточно сделать небольшой шаг вперед, протянуть руку — и эта другая, завораживающая реальность откроется тебе.
Помню, как у нас выключили электричество. Был уже вечер, темно. Бабушка достала все свечи, какие были дома. И вот, за окном завывал осенний ветер, а мы сидели с ней перед колеблющимися теплыми огоньками, и она рассказывала истории из своего детства, из деревни. Как на святки гадали с другими девчонками на суженного. Ночью, в сочельник, пробрались в баню, поставили зеркальца друг напротив друга, ну, прямо как будто пиковую даму вызывали! Заглядывали в этот зеркальный коридор, пытались там своего суженного увидеть, и шепотом звали его на ужин. Мне она, конечно, категорически запретила таким заниматься, и, видимо увидев, какой нездоровый интерес у меня вызвал рассказ, начала говорить о Боге, что все это суеверия и богохульства. Но, как видите, мистика вызвала у меня гораздо больший интерес, чем религия.
Так что, если бы не бабушка, то мы бы здесь все не собрались.
Поэтому, как бы ни пугали меня фигуры в экране, как бы не пробегали мурашки при виде этой чертовой обратной петли, какую бы оторопь ни вызывала фигура бабушки, всплывающая среди помех из ниоткуда — я скорее рад, что могу увидеть ее еще раз. И пусть хоть таким образом, но соприкоснуться с ней еще раз, — он поднял вверх наполненную рюмку.
Миха также вскинул руку со стопкой:
— Да, и я скорее рад, что увижу отца. Кто знает, насколько тесно нам удастся установить контакт? Может ли он передать мне что-то? Смогу ли я сказать ему все, что не смог сказать, пока он был жив?
— И я рада, что смогу увидеть Алину еще раз, что смогу извиниться перед ней.
Рома ухмыльнулся: «Ну, не чокаясь», — и мы все выпили. И я почувствовал, как снова по комнате теплой волной расходится единение, потому что самое главное, что в бури этого сумасшедшего мира мы смогли найти друг друга, и поддержать друг друга в этот страшный момент, пережить его вместе и найти что-то прекрасное.
— Где твоя мать?
Миха развернулся ко мне всем корпусом. Его глаза налились кровью, изо рта несло алкоголем. Он весь будто вздулся, распушился, угрожающе нависая надо мной. Возможно, я поторопился, рассуждая об единении. Вернее, произошло оно не для всех.
— Почему ты спрашиваешь?
— Ты сказал, что ты живешь с матерью. Где она сейчас?
Конечно, его агрессивный напор вызывал у меня раздражение, но, в отличие от этого мерзавца, я знал, что такое достоинство, поэтому я лишь улыбнулся ему в ответ:
— Она дома. Ждет меня.
— То есть она жива?
— Миша! — Юля вскричала со своего места и подскочила к нам.
— Как это так возможно, — он отстранил ее рукой, не давая себя перебить, — что все мы увидели мертвых людей? А тебе привиделся живой человек? И почему-то именно в твоем случае фигура точно соответствует той, которую увидел Рома, вот эта пожилая женщина, хотя каждый из нас видел разное?