И я остаюсь в кромешной тьме. Я бросаюсь вперед, но мои руки увязают в густой темноте, сковывающей, обволакивающей, засасывающей внутрь себя. Но я продолжаю бороться, я не сдамся, нет, потому что я не трус и не неудачник, чтобы она не говорила! И я прорываюсь вперед и вперед, вытягивая руки все дальше, с трудом переставляя ноги, одну за другой, пока моя ладонь не нащупывает что-то холодное и круглое — дверная ручка!
Один поворот, и я выкатываюсь наружу. На несколько секунд мне кажется, что я ослеп: я ничего не вижу! Но потом приходит осознание, что это яркий люминесцентный свет ошпарил глаза после непроглядной темноты. Я встаю с трудом, облокачиваясь о перила, оглядываю ярко-зеленые стены с белой шапкой побелки. Я смотрю в дыру между лестничными пролетами, и у меня начинает кружиться голова. Замерев в нерешительности, я пытался придумать, что мне делать. Но потом странное тягучее чувство начинает захватывать меня. Я почувствовал, как невидимые нити напрягаются, натягиваются, как щупальца голодного осьминога, затягивая меня внутрь черной пасти квартиры. Эти длинные липкие конечности тянутся из Комнаты, проложив себе путь через бесконечность повторяющихся комнат и коридоров. Они облепляют меня, обволакивают бледно-голубой слизью, переваривающей меня заживо. Но я счищаю ее с себя и бросаюсь бежать.
Я бегу не чувствую ног, думая лишь только о том, как мне не упасть, потому что на каком-то подсознательном уровне знаю, что если упаду, то шансов сбежать уже не будет. И я несусь, перепрыгивая через ступени, срезая углы, переваливаясь через перила, случайно сбивая консервную банку, которая служила кому-то пепельницей. Зеленые стены сливаются в ленту, опоясывающую мой побег, стремительно несущуюся мимо меня. И мимо проносятся какие-то надписи на стенах, горшки с растениями на подоконнике, одинаковые двери. И мне кажется, что через дверные глазки этих дверей на меня смотрят миллионы одинаковых глазах, узники, запертые в бесконечной башне, которой нет конца. И я бегу и бегу, и уже начинаю задыхаться, и понимаю, что мне скоро придется остановиться, чтобы перевести дух, но эта мысль вызывает у меня панический ужас, и заставляет бежать дальше, дальше, быстрее!
Пока я не остаюсь совсем без сил. Ноги отказываются сделать еще хоть шаг. В глазах темнеет. Я опираюсь о колени и тяжело втягиваю в себя воздух. Слегка пошатнувшись, задевая что-то локтем: с грохотом на пол падает консервная банка из-под сладкой кукурузы, которую кто-то приспособил в виде пепельницы, и она, крутясь катится по бетонному полу, растряхивая пепел вокруг. Я взвываю и ползу на четвереньках по ступеням, мимо разросшихся растений на подоконнике, вниз, дальше, к спасению, к выходу. Но прямо передо мной неумолимо возвышается она, дверь, сбоку от которой мелом старательный выведены цифры 2 и 9. Когда я уже готов сдаться, принять свою судьбу, за моей спиной громко распахивается дверь. С трудом повернувшись, я замечаю, как в дверном пролете мелькает седая голова старушки. В отчаянии я ползу к этой двери и забираюсь внутрь незнакомой квартиры.
13.
В длинном узком коридоре темно и душно, но после выжигающих сетчатку ламп дневного света это кажется благословением. Старушка семенит где-то далеко впереди, превратившись в бесформенную фигуру. Я стараюсь изо всех сил за ней угнаться, опираясь на стены и еле волоча ноги. Под ноги мне бросаются бесконечные тумбочки, чья-то изношенная обувь. Я поскальзываюсь на топорщащихся ковриках, подтягивая себя, хватаясь за затертые крутки, висящие вдоль стен. От застоявшегося запаха потных тел мутит, но я продолжаю идти. Коридор петляет, заворачивая, делая невообразимые углы, и мне кажется, что он никогда не закончится. Петляя и извиваясь, он уводит меня куда-то внутрь мрачной квартиры. Мне кажется, что я не в квартире, а в лабиринте. Потолок настолько низкий, что мне тяжело дышать. Иногда проход сужается настолько, что мне приходится ползти, затем он расширяется так, что я не могу нащупать стены. И все это время где-то впереди маячит прихрамывающая фигура старушки, уводящая меня все дальше и дальше, но как бы я не пытался ускориться, догнать ее я не могу.
Наконец я добрался до двери, украшенной матовыми стеклянными вставками. Навалившись всем телом, я открываю ее и вваливаюсь в комнату.
Это оказалась кухня. Тесная, темная. Как наживки на леске свисает с веревок над головой сушащееся белье. Я с трудом протиснулся между рабочей поверхностью и узким столом, и устало упал на жесткий деревянный стул, отозвавшийся жалобным скрипом и угрожающе зашатавшись. Меня поразила абсолютная тишина. Ни не доносилось ни из других окон, ни с улицы. Оглянувшись, я не заметил окна в принципе: я сидел в каменном мешке. Темном нутре какого-то громадного существа.