Из какого-то темного угла вновь появилась старушка, словно из ниоткуда. Она засеменила вокруг, гремя какой-то посудой, с шумом открывая воду в раковине, что-то тихо проговаривая про себя. Я старался уследить за ней, но постоянно терял ее из виду, и никак не мог понять: то ли она растворяется в окружающей темноте, то ли это мои веки закрываются от невообразимой тяжести. Окружающая реальность ускользала от меня, уставшего и измученного. Но я изо всех сил пытался сконцентрироваться и растолкать себя. Побороть расплывающийся туман мне помог отчаянный визг чайника, и затем теплый пар от налитой кружки чая передо мной. Старушка сидела напротив, но я почти не мог различить ее лицо, как ни старался, только угольки мерцающих глаз, внимательно осматривающих меня, как будто с сочувствием.
— Устал ты, бедный, набегался. Ты пей-пей чай, скоро остальные гости придут.
— Кто, остальные…
— Гости! Я гостей жду. Расскажи лучше, как ты очутился-то здесь?
И я хотел рассказать ей о том, как записался на этот чертов эксперимент, как мы смотрели в телевизор, и как мне стали мне приходить все эти странные видения. Как я падал в воронку, а потом бежал, и бежал, и бежал, пока не оказался здесь, но слова застревали в горле, тяжелым ватным комом прилипали к языку, и я только мучительно промычал.
— Нет, ты мне не то рассказываешь, — усмехнулась старушка, — ты не то рассказываешь, и не то помнишь. А если ты сам не помнишь, то как же ты выйдешь?
— Я не понимаю, — наконец с трудом выговорил я.
— Конечно, не понимаешь. Если бы ты понимал, разве оказался бы здесь?
Вдруг старушка захохотала громким, грубым мужским басом, и вся ее фигура стала вытягиваться, увеличиваться в размерах, наваливаясь на стол. Испугавшись, я попытался отстраниться, стул предательски зашатался, заставив меня схватиться за край стола.
Фигура напротив спросила:
— Водку будешь?
Я молча закачал головой, силясь спросить, кто же это сидит передо мной.
— Гости мы, гости. А гостей надо угощать, верно? Вот я и спрашиваю: водку будешь?
— Я… сигареты не найдется?
— А вот же они, перед тобой.
Действительно, передо мной лежала моя пачка сигарет, которую я оставил, выбегая из квартиры напротив. С тех пор прошла, кажется, вечность.
— Мы тебя ждали, очень ждали, — в голосе мужчины звучит участие, и он протягивает руку, чтобы похлопать меня по плечу, но я непроизвольно дергаюсь, заставляя его ладонь повиснуть в пустоте над столом.
Я разглядываю его руку в оранжевом свете своей зажжённой сигареты и замечаю длинные рукава полосатой кофты, в которой тонут тонкие подростковые запястья, с бледными, подрагивающими пальцами.
И тонкий, нежный, еще совсем детский голос говорит:
— Мы ждали тебя, чтобы мы все вместе стали семьей.
Дотлевшая сигарета обжигает мне губы, и я, чертыхаясь, выплевываю ее перед собой. Когда я поднимаю глаза, я вижу три фигуры, стоящие передо мной: девочка, мужчина и старушка. В темноте они подрагивают бледно голубым цветом, их силуэты то и дело распадаются на помехи. Они говорят хором, и их голоса сливаются в волну, захлестывающую меня и поднимающую в воздух:
— Но мы не сможем быть вместе, пока ты не вспомнишь.
Я чувствую, как меня аккуратно берут под руки, нежно подталкивая в спину ведут к двери. От их прикосновений по мне пробегают волны мурашек, мышцы непроизвольно дергаются. Они шепчут мне: «Ты должен войти и вспомнить», — и волосы на моей голове встают дыбом. Я замираю, держа в руках так знакомую дверную ручку, которую я поворачивал столько раз. И я поворачиваю ее вновь.
Глаза не сразу привыкают к темноте. Возможно, они и не привыкнут к ней никогда. Но обида и злость не дают мне остановиться, они толкают меня вперед, и я иду по памяти, на звук дыхания. Это спокойное, тихое дыхание спящего человека, обволакивающее комнату, умиротворяющее, сейчас вызывает у меня только ненависть.
Я замираю над кроватью. Даже в кромешном мраке глаза слепнут от белоснежности простыни. И в белоснежной же ночнушке, под теплым одеялом, лежит она. Я заглядываю в ее старое, морщинистое лицо, такое спокойное, невинное. Седые волосы венком разбросаны по подушке. Она кажется совсем маленькой, тонущей в этой огромной кровати. Сейчас во сне она напоминает ангела, но я помню, что извергал из себя этот приоткрытый рот всего несколько часов назад. Она обзывала меня безработным неудачником, разочарованием, позором. Она лила свои крокодиловы слезы, изображая, что ей больно, но я знал, что она получает удовольствие доставляя мне боль. Столько лет, столько лет я терпел ее возмущение, ее нападки, ее унижения. Но больше терпеть я не буду, так как я мужчина, так как я не трус. И я совсем не неудачник, мама. И сейчас ты в этом убедишься.