Сегодня, 13 сентября, 12 часов 5 минут по московскому времени, мы начинаем наш эксперимент по установке связи с тонким миром с помощью инструментальной транскоммуникации. В процессе исследования будет использован метод Шрайбера. Присутствующие…
–– Ой, а как же вторая камера?
Замолкнув на середине предложения, Роман удивленно повернулся к задавшей вопрос Юле.
–– В смысле, вторая? Какая еще камера?
–– Ну, камера, которая будет снимать нас. Мы же хотели, чтобы это было доказательством связи с другим миром, разве не надо при этом нас снимать? Чтобы показать, что это не монтаж и так далее…
Роман заметно стушевался, и мне кажется, что если бы не бледный свет телевизора, то было бы отчетливо видно, как он покраснел.
–– Да, нет, я подумал… Ведь нас же для этого и четыре человека, чтобы мы могли подтвердить слова друг друга…
Снизу раздался оглушительный хохот: Миха катался на спине, держась за живот.
–– То есть серьезно, ты не подумал, что надо еще и сам процесс снять? Ну ты и ученый, настоящий организатор.
Роман жалобно оправдывался, и мне стало очень жаль его. С него как будто упала маска серьезного взрослого, назидательно читающего лекции, и он показался мне совсем маленьким, беспомощным. И эта беспомощность глубоко отозвалась мне. Я знал ее хорошо, слишком хорошо. И вот я уже сам почувствовал неумолимо подкрадывающийся из нутра холод своей бесполезности и безысходности.
Как бы то ни было, придумать как записать процесс со стороны мы уже не могли. Роман вновь включил диктофон, уже без прежнего пафоса скороговоркой проговорил условия эксперимента и, наконец, потянулся к камере. В этот момент вся легкость в комнате исчезла, даже Миха посерьезнел и усевшись по-турецки, выпрямил спину. Мы прильнули к экрану, ожидая начала, в нетерпении столкнуться с бесконечным.
Камера была включена.
Экран телевизора моргнул в замешательстве. Под выпуклым стеклом расползались непонятные узоры, похожие на абстрактные облака. Словно на ожившем тесте Роршаха, они дергались, то перетекая друг в друга, то разъединяясь на отдельные фигуры. Пока, наконец, изображение не выстроилось в бесконечный коридор уходящих друг в друга экранов, дергающихся в помехах, в которых невозможно было что-то разглядеть. Фонарик загорелся первой вспышкой. На секунду промелькнув в комнате, она была жадно подобрана камерой, переместилась за экранное стекло, жалобно вспыхнула вновь, и, подрагивая, унеслась в уменьшающейся воронке, бесконечно повторясь, пока не превратилась в крохотную точку. Из встроенного динамика раздалось слабое гудение, переходящее в хрип на высоких нотах.
Мы сидели, напряженно вглядываясь в дрожащую бесконечность. Я оторвался от экрана и взглянул на остальных. Голубоватый свет неуверенно плясал на их лицах, делая их неестественно бледными, напоминающими безжизненные маски. Как завороженные, их глаза не отделялись от мерцающего экрана. Я вновь перевел свой взгляд на телевизор.
Расплывающиеся формы, пожирающие и вновь рождающие себя, словно таинственное море, полное неописуемых существ, в которое периодически падала вспышка света, озарив углы пустой комнаты, она опускалась все ниже, через слои миров, в бездну.
Постепенно мне стало казаться, что экран телевизора увеличивается, заслоняет все передо мной, захватывает всю комнату. Мне казалось, что я ни разу не моргнул, настолько я больше не мог оторвать взгляд от мерцающей бесконечности. Я потерял счет времени, не знал, сидим ли мы здесь пару минут или несколько часов. Из транса меня вывел голос Михи.
–– Может прер…
Динамик хрипло зарычал, поймав новые звуки и повторяя их по кругу, из раза в раз, срываясь на писк. Юля испуганно зажала уши, Роман, прижал палец к губам. Миха снова заговорил, на этот раз практически шепотом, с опаской поглядывая на телевизор:
— Может прервемся? Перекурить бы…
Роман сомневаясь поерзал на стуле. Потом посмотрел на меня, на Юлю, с каким-то немым вопросом в глазах, она тихонько кивнула, и тогда он вместе с Михой отправился на выход из комнаты. Мы же с Юлей остались вдвоем.
Интересно, о чем она думала в этот момент? Я больше не мог думать о телевизоре. Еще секунду назад он заполнял все пространство, но теперь съежился, стал незначительным, не важным. Как я мог думать об эксперименте, о каком-то тонком мире, если прямо сейчас в нашем мире мы были наедине? Я слышал ее дыхание, представлял, как раздуваются крылышки ее носа, втягивая в себя воздух, как он просачивается между сладких, приоткрытых губ. Мне казалось, что я могу почувствовать тепло ее тела, нежное и уютное. Я слегка продвинулся на стуле, придвигаясь ближе. Наши руки были уже рядом, я чувствовал движение волосков на ее руке. Мое сердце замедлилось, оно стучало в такт вспышкам фонарика. Мы были вдвоем с Юлей на краю бездны, два одиноких исследователя, заглядывающих в бесконечность. По мне пробежал заряд электрического тока — я почувствовал, как она коснулась моего плеча. Я замер, чувствуя, как теплое дыхание приближается к моему уху, и проникновенный голос прошептал: