И храпел он действительно громко. Но пинать его я не решался. Прошло, наверное, не менее часа с момента отбоя, как все пожелали друг другу спокойной ночи, а я все не мог заснуть. И было бы нечестно свалить все на громкий храп моего соседа. Вглядываясь в призрачный серебристый свет уличного фонаря, по диагонали разрезающий темный потолок, я внимательно вслушивался, что же происходит на соседнем диване. И я был практически полностью уверен, что и Юля, и Миха уже спали, что никаких иных звуков, кроме тихого посапывания не раздается с их кровати. Практически, но не полностью. Это было глупо, совершенно глупо и бессмысленно, но я ничего не мог с собой поделать. Каждое легкое поскрипывание отдавалось глубокой болью в сердце, а воображение рисовало картины, как они приближаются друг к другу, как Миха нагло хватает ее, прижимает к себе, закрывает ей рот, чтобы она не могла позвать на помощь… А может она и не против? Может она сама призывно жмется к нему, делится теплом своего тела? Нет, нет, этого точно не может быть.
Я уже не мог так себя мучать. Я резко поднялся, направляясь в туалет. Но не мог не замереть в дверном проеме, внимательно вглядываясь во второе спальное место… Ну, конечно, они лежат по совершенно разные стороны, как я вообще могу подумать о чем-то другом. С легким сердцем я пробрался через заваленную куртками прихожую в ванную комнату. Отрыв холодную воду, умылся и вгляделся в свое отражение.
В желтом тусклом свете мое лицо казалось неестественным, странным, чужим. Какой-то очень похожий на меня человек внимательно вглядывался в мои глаза, изучал мои черты лица, следил за каждым моим движением. А за его спиной причудливыми узорами расцветали мохнатые побеги черной плесени, вгрызаясь в старую штукатурку, осыпая ее хлопьями на пол. Мои колени ослабли и мне пришлось изо всех сил вцепиться в раковину, просто чтобы удержать себя и не упасть. На лице незнакомца появился болезненный испуганный оскал.
Мне стало не по себе, и я решил вернуться в общую комнату. Я уже вышел из ванной и был готов тихо вернуться в теплый уют спальни, где еще лежат три человека, где я не буду чувствовать себя одиноко в темноте. Даже храп Романа показался мне сладкой музыкой. Но зате в глаза мне бросилось что-то совершенно неожиданное. Из-под двери, той самой двери, что вела в пустую комнату, в центре которой стоял телевизор, на котором мы целый день наблюдали бесконечный коридор, из-под этой двери тонкой струйкой разливался подрагивающий голубоватый свет. Это казалось совершенно невозможным, во-первых, потому что я отчетливо помнил, как Рома выключил телевизор по завершении нашего сеанса. Во-вторых, потому что дверь была обита со всех сторон войлоком, который не должен пропускать ни звук, ни свет, ни внутрь, ни наружу. И тем не менее, несмотря на все эти доводы, я отчетливо видел, как по полу прихожей мерцающими волнами стелился электрический свет. Возможно, потому что никто и ничто и не могли его сдержать. Я бы мог разбудить других, должен был разбудить их, сообщить об этой аномалии, чтобы мы могли «задокументировать» происшествие. Но я не мог пошевелиться. Закрытая дверь манила меня, притягивала словно маяк. Я протянул руку. Меня встретил холод дверной ручки, пустивший волны мурашек по моему телу. Я сжал ладонь.
—Дима. Димооон. Дима!
Я не сразу понял, что он зовет меня.
— Дим, нормально все?
Голос Михи звучал обеспокоено.
— Что? Да, нормально, нормально.
— Ты уже давно так просто сидишь…
Я оглянулся. Я был в нашей спальне. Сидел, вытянувшись на своем диване. Рядом громко храпел Роман. Где-то в углу, у стенки, виднелся небольшой бугорок под одеялом: Юля. Миха приподнялся на локтях и встревоженно смотрел на меня.
— Я… да все нормально, задумался просто. Извини, если разбудил.
— Ладно. Давай, спокойной ночи.
Он махнул мне рукой и отвернулся. Я тоже лег, поплотнее завернувшись в одеяло, но еще долго не заркывая глаза.
4.
Утром мы чувствовали воодушевление. Тыкая ложкой в овсянку, каждый из нас делал предположения, что же сегодня нас ждет, какие открытия мы совершим. Роман, конечно, пытался сохранять свою серьёзность, но было видно, как его глаза горели за толстыми линзами очков.
И мы приступили. Сидели у телевизора вчетвером, парами, делали перерывы. Смотреть в мерцающий экран и не терять концентрацию было тяжело, каждый боролся с усталостью как мог. Я принял уже дважды холодный душ, Миха ожесточенно хлестал себя по щекам. Юля выпила несколько чашек кофе. Роман периодически бросался к своим блокнотам, ожесточенно скрипя ручкой, хотя что он там может писать было совершенно непонятно, мы не наблюдали никаких происшествий. Постепенно наш энтузиазм, который еще утром бил из нас ключом, начал иссякать. Если в начале дня казалось, что мы все оказались в веселом детском лагере, а впереди нас ждет щекочущая нервы, но интересная и отчаянная авантюра, то теперь все напоминало бессмысленную рутину. Глаза слезились, голова болела от бесконечного гудения и повторяющихся вспышек света. Во время перерывов, перекуров, любых пауз мы говорили друг другу, что ничего страшного в этом нет, что и не должно было все случиться в первый же день, и вообще наш эксперимент только начался. Но все же каждый из нас чувствовал, как внутри едкой горечью начинает жечь разочарование.