— Ну вот тебе конкретный пример, — продолжал Орехов. — Предположим, ты поразил человека отточенной отверткой в самое сердце…
— А! Кажись, соображаю, что вы мне шьете! — яростно вскинулся Суслик. — Потому, значит, и пригласили побеседовать!
— Это же только пример! — сказал Орехов.
— Ладно! — энергично кивнул Суслик. — Тогда так: к примеру, кто-то из вас двоих шлепнул меня выстрелом в сердце. Отвертка вам ни к чему, у вас под мышкой по «макарову»…
— И если твоя жертва…
— Вон его жертва! — кивнул Суслик на Савельева.
— …скончалась на месте, мгновенно и безболезненно, то, согласно нашему замечательному Уголовному кодексу…
— Статья сто вторая! — мгновенно подсказал Суслик.
— Точно: если убийство умышленное: то вплоть до высшей меры, — кивнул Орехов. — А если ты ткнул человеку отверткой, предположим, в печень…
— Предположим, он мне ее продырявил! — опять показал Суслик на Савельева. — Плохо прицелился из своей пушки, мазила!
— …и жертва скончалась в страшных мучениях на второй или на третий день, то это, согласно нашему кодексу, уже не убийство, а всего только нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших за собою смерть. Даже если это сделано умышленно, больше двенадцати лет не получишь. Считаешь, это справедливо?
— Да, есть над чем поразмыслить, — согласился Суслик и поглядел в окошко. — Только зря вы на меня время тратите: я ни разу в жизни на «мокрое» не ходил!
Миновали железнодорожный вокзал и дальше покатили по улице Челюскинцев.
— Уже скоро, — сказал Орехов.
— А обратно тоже на «Жигулях»? — спросил Суслик. — Я ж не обязан тратить свои кровные на ваши тяпы-ляпы!
— Дай тебе Бог, чтоб мы ошиблись, — с усмешкой пожелал Суслику Савельев.
На протяжении всего этого разговора Орехов внимательно наблюдал за выражением лица задержанного, вслушивался в интонации его голоса и только поражался выдержке парня: ему прямым текстом обрисовали характер совершенного им преступления и даже назвали орудие, которым он воспользовался, — даже не вздрогнул. Еще и ерничает!
7
Когда прибыли в милицию, там лишь в дежурном отделении, за большим аквариумным окном, чувствовалось оживление. Две броско одетые пьяные девицы в окружении постовых милиционеров и дежурных что-то громко доказывали прокуренными голосами, а слушатели хохотали.
На третьем этаже, где находились кабинеты следователей, было пусто и тихо. Суслика усадили на стул, и Орехов устроил ему короткий допрос:
— Вам знакомо женское общежитие на улице Ясной?
— Ну допустим. Захаживал.
— Кто там у вас?
— Была одна.
— Кто именно?
— Ну, допустим, Лена. Пономарёва. А что такое?
— В какой комнате проживает?
Суслик наморщил брови.
— Кажись, в сто восьмой, — и опять спросил: А что такое?
Орехов и Савельев многозначительно переглянулись.
— Кого еще вы знаете в этом общежитии?
— Да больше никого!
— Может, кого-нибудь из подруг Пономарёвой или ее соседок по комнате?
Суслик потряс головой.
— Была там одна белобрысая кобыла… А что такое?
— Вы знаете Михаила Студенова?
Суслик удивленно вскинул брови:
— Кто такой?
— Короткая же у тебя, братец, память, — попенял ему Савельев.
— Не скажите! — обиделся Суслик. — Память у меня что надо! Только если я этого вашего Студнева…
— Студенова, — поправил его Орехов.
— Один хрен! — отмахнулся Суслик. — Только если я его отродясь в глаза не видел, то как, скажите, мне его помнить?
— Ох, Рябов, Рябов!.. — огорченно проговорил Орехов, подвигая на край стола листы с записью его показаний. — Прочитайте внимательно и напишите внизу: — С моих слов записано верно. И распишитесь.
Суслик сделал, как ему было сказано, и поднял на Орехова вопросительно-выжидательный взгляд живых, близко поставленных маленьких глаз, пошевелил остреньким, несколько вытянутым вместе с верхней губой носом.
— А дальше куда?
— Вперед, в кутузку! — сказал Савельев.
Суслик подпрыгнул со стула.
— За что?!
— Сам знаешь.
Суслик посмотрел на Орехова.
— Не надо загадок, гражданин следователь! Говори прямо: кого я убил?
— К счастью для него и для вас, не убили, а тяжело ранили Михаила Студенова, — ответил Орехов.
— Да вы что? — завопил Суслик. — Я ж вам… Я ж в глаза его не видал!..
— Вот завтра и разберемся, — сказал Орехов. — Если не виноваты, отпустим на все четыре стороны.