Столы Вари и Пети находились рядом, но они держали слово, что не будут злоупотреблять этим, отвлекаясь на разговоры. По приоткрытому рту Пети я подозревал, что он серфингует в Интернете. Славный парень, но Интернет часто увлекал его в свои бесконечные дали. Надев большие наушники, он завороженно смотрел на экран, где явно была не образовательная программа. Обычно в таких случаях я спрашивал его, над чем он работает. Но сегодня решил не трогать парня, в том числе и потому, что был убежден: методист в течение рабочего дня имеет право переключать свое внимание на что-то иное, для души.
Варя же была другой. Если она и отвлекалась, то в основном, чтобы ответить на сообщение в телефоне. Она была очень педантичной в работе и всегда задавала мне множество вопросов. Она и сейчас хотела что-то спросить, но, когда наши глаза встретились, по моему виду она поняла, что лучше это сделать позже.
После выпитого кофе я постоял немного на балконе. Утро было замечательное, до обеденного зноя еще далеко.
Вернувшись на место, я принялся за месячный отчет. Примерно через полчаса мне позвонила Ванда:
— Добрый день! Как у вас дела? — прозвучал задорный женский голос.
— Спасибо. Работаем.
— Слушайте, нашим театралам завтра должны привезти новые костюмы и кое-что из бутафории. Но складывать все это уже некуда. Я хочу попросить вас организовать перевод содержимого склада методотдела в архив или на мусорку, как сочтете нужным. Спасибо. Пока.
Капралова положила трубку, не дав возможности как-то отреагировать на ее просьбу. Я знал про архив: наградная сувенирка, всякие старые бумаги и методички, но ничего не знал про склад. Максим Петрович объяснил мне, что там лежит разный хлам и что все это нужно было давным-давно выкинуть. Мне захотелось увидеть все своими глазами, я взял с собой Агарева и Порослева, и мы спустились вниз.
Склад находился на цокольном этаже. Может быть, все дело было в освещении. Сквозь маленькие окошки-бойницы, завешанные коричневым тюлем, светило яркое солнце. Оно не топило пространство, а высвечивало комнату желто-коричневыми лучами. Наверняка в этом крылась определенная причина того, почему увиденное оказало на меня столь глубокое впечатление.
Я ожидал увидеть все что угодно, кроме того, что открылось передо мной. На атрибуты методического отдела нисколько не похоже — престранная коллекция, которая на какое-то время парализовала мое внимание. И я, признаться, больше удивился не хранившимся здесь предметам, а тому завораживающему эффекту, который эта коллекция на меня произвела.
Старые автомобильные и авиационные приборные панели: спидометры, счетчики с помутневшими стеклами; полинявшие стрелки циферблатов с наполовину выцветшими цифрами и шкалами. Настоящее сокровище! Можно было часами разглядывать все эти индикаторы, переключатели и кнопки, нежно касаясь их время от времени. За всем этим ощущалась история, требующая большого уважения.
Здесь же хранилась коллекция механических наручных часов. С каким-то особым, вдруг проснувшимся трепетом я рассматривал их. Задержался взглядом на одном экземпляре. Псевдопозолоченное напыление приятно поблекло, стекло местами навечно запотело, а календарь давно не листал даты. Я не знаю, когда они ходили в последний раз, но стрелки еще поддавались управлению. Часы были, наверное, из шестидесятых, большие, лаптастые, по той моде. Царапины на корпусе, подобно мужским шрамам, намекали о некогда насыщенной жизни их хозяина, наверняка полной авантюр и приключений.
Отдельное место занимали транзисторные радиоприемники. Звук транзисторной радиоволны когда-нибудь непременно войдет в моду, а чистый звук станет дурным тоном. Ведь современное радио уже безнадежно утратило былую популярность, потому что стало слишком выхолощенным.
В детстве, когда с родителями мы ходили на пляж, почти всегда брали с собой транзистор. Это был особенный предмет для меня, рождающий светлые мечты, скромно намекающий на бесконечные возможности, которые мне совершенно бескорыстно дарит мир, чтобы, обнимая его, свободно пересекать параллели и меридианы. Гулкий звук, то приближающийся, то удаляющийся сквозь неровный строй помех. Испанская речь диктора, смачно чеканящая звуки, особенно «эр» и «ха», призывающая к чему-то революционному или торжественно возвещающая о важном достижении мирового прогресса. Через транзистор случилось первое мое узнавание мира, когда я узнал в этом мире себя.