Работая во Дворце, я начал понимать, что дичаю. И это не только потому, что там приходилось видеть одних и тех же людей. Работа методиста сужала весь мир до монитора компьютера, до рабочей почты, до образовательной программы или методических рекомендаций. Когда-то осознание своей офисной обреченности быть в кабинете с восьми до пяти потрясло меня до глубины души, и я приложил немало усилий, чтобы согласиться с этим. Теперь же мысль о том, что «я вот сейчас приду в свой кабинет включу компьютер, налью себе чаю, пошучу с коллегами», казалась очень уютной. В дни, когда мне предстояло покидать стены Дворца, я искренне морщился. Со временем я так привык к своей клетке, что это стало тревожить. Отныне мне не требовалось много общения, каких-то перемещений, публичности. Я превращался в классического методиста, а ведь еще недавно я презирал это обслуживающее занятие.
Методотдел постепенно гипертрофировал некоторые черты моего характера. Так, например, я обнаружил в себе абсолютное нетерпение ко всякой небрежности, выражающейся в отношении людей к создаваемым им текстам. Всякий раз, увидев вместо текста кучу навоза, я искренне возмущался такой нечистоплотности. Я начинал ругать горе-авторов, называя их дураками и дурами, тупорылыми идиотами, чем приводил в оторопь всех присутствующих в кабинете. Впрочем, это не касалось моих методистов. Их тексты, как и тот, что я сейчас пишу, хотя и были небезупречны, но все же выглядели гораздо лучше тех, что попадали к нам извне. Работая в методотделе я стал вспыльчивей и категоричней в оценках, но по-прежнему оставался отходчивым. Мои негодования не задерживались очень долго. Я напоминал себе эдакого проводника, по которому время от времени пробегали токи, при этом сам проводник оставался таким, какой есть.
В субботу с самого утра лил дождь. В такие дни я обычно смотрел фильмы, читал книги, ел и спал. В общем, все то же самое я делал и в другие выходные дни, с той лишь разницей, что в хорошую погоду к этому перечню добавлялись еще прогулки и пляж. Я очень не любил, когда что-то разрывало обкатанную последовательность. Наверное, в этом как раз и проявлялась моя угрюмость, развившаяся за время работы в методотделе. Я действительно стал замкнут, что меня немного пугало, но в целом с этим было вполне комфортно жить. Я даже поначалу удивлялся тому, как просто жить, не нуждаясь в других людях. Я искренне удивлялся этому в себе, поскольку всегда считал себя более нежным существом, привыкшим находиться в кругу близких. Со временем у меня даже выработалась привычка держать людей на вытянутой руке, но при всем этом, думаю, я не превратился в мизантропа.
После обеда позвонила Таня, когда я как раз решил немного подремать.
— Егор Степанович, здравствуйте! Извините, что беспокою в выходной. Мне только что звонила Ритка. Она сейчас в Ялте, в каком-то доме, дала адрес… Она просит приехать и привезти денег. Сумма там, в общем, не такая уж большая — двадцать тысяч, и я смогу ей одолжить… Но я боюсь туда ехать одна. Вы сможете поехать со мной?
«Да что б их всех», — подумал я.
— В полицию конечно же Рита просила не звонить?
— Ни в коем случае.
— Хорошо, ждите. Я за вами заеду.
Чертыхаясь, я принялся быстро одеваться. Я отнюдь не смельчак, но когда надо, так надо. Хотя все равно страшно, а что делать… Не оставлять же, в самом деле, ее одну в неизвестно каком месте и не отпускать же туда другую? Так ведь можно лишиться половины отдела.
Я вызвал такси. Дождь барабанил не переставая.
Нужный адрес находился в частном секторе. Здесь были настоящие трущобы: тесные улочки, какие-то беспорядочные пристройки, надстроенные этажи — самый настоящий ялтинский шанти-таун.
Мы позвонили в калитку. Нам очень долго не открывали, и у меня даже появились мысли уехать отсюда. В спешке я забыл взять зонт, и теперь нам пришлось стоять под одним Таниным, но это мало помогало. Дождь захлестывал с разных сторон. Должно быть, мы очень смешно смотрелись — растерянные, жмущиеся друг к другу.
Наконец мы услышали шаги. Дверь открыла сутулая старуха в калошах и дождевике.
— Что нужно? — спросила она ржавым голосом.
— Мы приехали за Ритой, — ответил я.