Я подошел к Тамаре и Фирузе, как только был объявлен перерыв.
— Привет, — бросила мне Анциферова. — Ты по делу?
Я присел в кресло рядом с ней.
— Честно говоря, ваша актриса меня так испугала своей страстной игрой, что я даже забыл, зачем пришел.
— Ты хочешь сказать — впечатлила, — поправила меня Тамара.
— Нет, именно испугала. Я думаю, что это очень уж надрывно все.
Подумав секунд десять. Анциферова кивнула:
— Согласна. Есть немного. Но, понимаешь, видимо, у них отзывается эта ситуация. Мы никак не можем убрать лишнее.
— Может, тогда лучше такое не ставить? — с моей стороны это был не столько вопрос, сколько предложение.
— Не ставить нельзя. Это заказ, причем детский… Пойдем покурим.
Мы вышли втроем на улицу через аварийный выход, располагавшийся за сценой. Стоявшие на небольшом пяточке углом друг к другу две скамейки закрывали высокие и, что особенно важно в данном случае, густые лавровишни. Это было любимое место для курения наших Тофслы и Вифслы.
— Ты не представляешь, — делилась со мной Тамара, — подобные спектакли для них настоящий катарсис. Ты бы видел, что происходит с ними на репетициях… Я думаю — и пусть, и правильно, что из них выходит вся боль. Черт с ним, с театром, пусть будет психотерапия.
На это было сложно возразить, но я судил не с позиций катарсиса актеров, а со стороны зрителя. И в другом случае я бы обязательно спросил: а зачем довольно большому залу вместо спектакля приходить на групповую психотерапию? Кто знает, но вдруг увиденное навсегда отобьет у юных зрителей желание прийти в настоящий театр? Но я не стал развивать эту тему и перешел к делу.
Рассказал, что ищу тетрадь бывшего начальника методотдела.
— Да, я помню. Очень забавная тетрадка, — сказала Тамара. — Я ее бегло листала. Мы тогда как раз собирались ставить «Маленького принца», и я думала, что она поможет навести на какие-то мысли…
— И?
— Внимательно посмотреть тетрадь я не успела, а потом она куда-то делась. Хотя мне она все равно не пригодилась бы. Уж больно там…
— Что значит делась? — я не скрывал досаду.
— То и значит, что однажды я просто не обнаружила ее на стеллаже в своем кабинете.
— Как быть? Она мне очень нужна.
Тамара пожала плечами.
— Ты не помнишь, куда она могла деться? — после короткой паузы спросила она у Фирузы.
Клименко сдвинула брови.
«Думает», — замер я с надеждой.
— Нет, не знаю. Я даже не открывала эту тетрадь, — ответила Фируза. — Но примерно в это время мы сидели вместе с музейщиками. Так что, может, они и утащили. Спроси у Семеныча. Если тетрадь в музее, то он знает точно.
Я часто спрашивал себя: «Что я хочу найти в этой тетради? Зачем она мне так нужна?» И не одного вразумительного ответа. Я и в самом деле не понимал, что хочу увидеть и для чего смогу ее использовать, но смутное предчувствие не покидало меня ни на день. Я ощущал, что в тетради есть ответ на какой-то очень важный для меня вопрос.
Ответ… Как сложно найти ответ, когда не знаешь вопроса.
Я заметил, что процесс поиска начинает мне нравиться все больше, и я даже ловил себя на мысли, что, возможно, дело не в этих листах, а в том, что я был вынужден проводить целое расследование. По этой причине растягивая удовольствие, я не спешил опрашивать свидетелей, словно давал возможность чему-то неведомому мне достичь своего окончательного созревания.
В археологический отдел музея я зашел, когда Виталий Семенович вел свое занятие, посвященное античной керамике. Занятие только началось, и я хотел было уйти, но педагог так манко вещал, что остался до конца.
Виталий Семенович рассказывал об особенностях краснофигурной и чернофигурной вазописи детям лет десяти-одиннадцати. Те, открыв рот, завороженно слушали седобородого добряка, который мягко и восторженно объяснял им, что такое гончарный круг, какую форму имели сосуды и из какого материала они были сделаны. Он не сюсюкал, но удивительно бархатно, бережно передавал свою заботу об этом хрупком мире. На слайдах Виталий Семенович показывал вазы со сценами из древнегреческой жизни, учил, как по ним можно многое прочитать о далекой эпохе. На столе у него стояло несколько ваз-новоделов, выполненных в краснофигурной и чернофигурной техниках. Подробно рассказывая о возникновении техник, Виталий Семенович явно отдавал предпочтение первой. На «десерт» демонстрировались найденные в Крыму подлинники. Правда, рисунок на них разглядеть было сложно, но распаленные рассказом дети уже могли мысленно все сами дорисовать.