И он, и я замолчали, потому что вроде бы разговор резко исчерпал себя. Нас обоих мучала досада: Виталия Семеновича — что не удалось реализовать замысел и что погиб его коллега и друг, меня — в общем-то, то же самое, и еще, что след тетради окончательно терялся в лабиринтах нашего Дворца и, скорее всего, ее уже не найти.
Глава VIII, где главным действующим лицом выступает хозяйка местного бара по имени Приянка
Приянка работала в баре, который находился у меня во дворе. Несмотря на соседство, я долго не обращал на него ровным счетом никакого внимания, и если бы не Витька, кто знает, стал бы я завсегдатаем этого мира.
«Как? Ты живешь рядом с „Ветерком“ и ни разу там не был?» — изумлялся мой товарищ. Он и затащил меня туда в одну из пятниц, чтобы отпраздновать начало выходных.
Заведение было совсем домашним: четыре столика, два маленьких диванчика вдоль стен напротив друг друга да барная стойка. Ввиду ограниченности пространства даже небольшое количество посетителей создавало ощущение тесноты — но такой ее странной разновидности, которая не вызывала ни капли дискомфорта. Напротив, этот маленький зальчик объединял всех попавших сюда. Он производил такое воздействие, какое можно испытать, только находясь в компании хороших друзей. И пожалуй, самым странным для питейного заведения было чувство безопасности, что возникало здесь сразу же. Я, никогда не любивший скученности, в первый же свой визит почувствовал, что мне тут хорошо.
Конец рабочей недели вызывал особый ажиотаж — пятница и суббота были самыми жарким днями. И я очень хорошо помню ту пятницу. Мест совершенно не было, все шесть табуреток у барной стойки заняты, но мы все же кое-как протиснулись между ними. И тогда я впервые увидел настоящую звезду в своем деле, рыжеволосую барменшу с голубыми глазами — Приянку.
— Скажи, что тут хорошо? — спросил или даже потребовал Витка.
— Пожалуй, скажу, — согласился я не без улыбки.
Меня всегда смешили такие прямые вопросы. Они отдавали пацанством, незрелостью, какая у иных людей так никогда и не перерастает в свою логическую противоположность. Витек качал головой в такт музыке и, оглядывая кафе, несколько раз с кем-то здоровался.
— Я вижу, ты тут многих знаешь? — спросил я.
— Ну, не то чтобы знаю… Так…
— А ее?
— Около года.
Он престал разглядывать присутствующих и вернулся взглядом ко мне.
— Она классная! Редкая девчонка — я думаю, ты заметил, раз спрашиваешь о ней. У меня был период в жизни, когда я заходил сюда почти каждый день и наверняка спился бы, если б не Приянка. Казалось бы, ей-то выгодно — наливай себе и наливай, но нет — она человечище. По сути, это она научила меня вовремя останавливаться.
В этот момент Приянка делала коктейли, одновременно болтая с лысым худощавым мужчиной, руки которого были покрыты татуировками, изображающими драконов.
— Сейчас я засмеюсь противно, — отшила она горбоносого парня с короткой стрижкой, который пытался встрять в их разговор.
Впоследствии я узнал, что эта фраза была ее визитной карточкой. Приянка довольно часто ее повторяла, и в разных случаях эти слова носили разный смысл. В теплой приятельской беседе они были знаком особого расположения к собеседнику и вообще сообщали о хорошем расположении духа, а в таких случаях, как сейчас, фраза была предупреждением, что кто-то серьезно испытывает терпение Приянки и дальше могут последовать совсем иные слова и действия. Что же касается самого смеха… Когда ему давалась полная воля, он был настолько необычный, что не мог с непривычки не вызвать недоумевающую улыбку окружающих. Это был смех безумной жены Эдварда Рочестера из «Джейн Эйр» — густой, низкий и раскатистый, словно хохот пьяного бородатого пирата. Что совсем не вязалось с точеной фигуркой и голубыми мальвинистыми глазами в длинных ресницах. Впрочем, таким смехом она пользовалась крайне редко. Я слышал его не более одного десятка раз вплоть до моего отъезда из Крыма, хотя после той первой пятницы в баре я бывал довольно регулярно.
Горбоносый парень был чужаком и не сразу понял, как именно нужно воспринимать брошенные ему слова, и когда он снова попытался вмешаться в разговор. Приянка метнула на него свой фирменный взгляд, чего было достаточно, чтобы он замолчал.
Приянка была плодом страстной любви русской и индийца, чей союз, однако ж, был недолог, как жизнь мотылька. Восточный принц не смог жить в холодной России, а русская красавица не захотела уезжать в чужую страну. Они расстались по-доброму, но несмотря на это в дальнейшей жизни не поддерживали стабильного общения. Приянка никогда не видела своего отца вживую. Единственным, что ей досталось от него, было имя. Отец дал девочке это красивое имя, которое оказалось на удивление очень созвучным славянским именам. У Приянки был младший сводный брат, и мать воспитывала их одна. Жили они скромно, и девушка очень рано поняла, что должна во всем помогать своей семье. Она быстро повзрослела и, даже уехав из дома, каждый месяц отправляла им денежные переводы.