— Не могу, не могу больше…
Обеспокоенные, мы обступили женщину, спрашивая, что случилось. Кто-то протянул ей воды.
— Пойдите сами посмотрите… Туда, в библиотеку!
Мы всем отделом бросились в библиотечный зал. Честно говоря, я ожидал увидеть окровавленное тело Аннушки или что-то в этом роде, но если оставить шутки, картина действительно была крайне неприятной. Перед нами на полу валялись книги. Какая-то неведомая могучая рука прошлась по стеллажам, смахнув часть изданий. Некоторым книгам совсем не повезло: они были раскрытыми, и страницы помялись. Тут же лежали опрокинутые горшки с цветами и островки рассыпавшейся земли.
Позже выяснилось, что между Агнессой Карловной и Аннушкой произошла крупная ссора. Терпеливая заведующая поставила ультиматум своей сотруднице: если та хочет продолжать работать здесь, то должна четко выполнять все требования, а своеволия она больше не потерпит.
Собрался стихийный консилиум. Мы пришли к единодушному пониманию, что Ванду в эту историю посвящать не следует, ведь неизвестно, кого она обвинит в случившемся. Каждый своим долгом считал предложить, как именно нужно проучить «Аньку». Но, что характерно, ни один из нас, даже сама Агнесса Карловна, не желал увольнения упрямицы. Это было совсем не из великодушия; здесь было что-то другое, часть какой-то закономерности, управляющей всеми этими раздорами и примирениями. В итоге было решено, что Аннушка должна сама навести порядок, а до тех пор на двери библиотеки будет висеть табличка «Санитарный день».
Все мы с волнением ждали завтрашнего дня — уж слишком всем был известен упрямый характер молодой женщины. Однако все разрешилось благополучно и на этот раз — заплаканная Аннушка, причитая и прося прощения, бросилась на шею Агнессе Карловне. Та тоже расчувствовалась в ответ, сказала, что, мол, не стоило ей быть такой резкой. В общем, на какое-то время женщины простили друг друга, а это значит, что теперь пару месяцев они могли работать в атмосфере относительного взаимопонимания.
В музее и театре была другая история: источник эрозии там исходил не «с низу», а «с верху».
Эльвира имела лишь формальный документ, подтверждающий ее право занимать должность заведующей музея. На деле она оказалась неважным специалистом, и это сразу бросалось в глаза на фоне Виталия Семеновича и Толика. Ни тот, ни другой никогда умышленно не демонстрировали свое превосходство над Толмачевой, но оно слишком явно просвечивало. Они по-разному относились к своему делу: Пестов и Цаплин бережно заботились о коллекции, Толмачева выполняла обязанность по сохранению вверенного ей музейного фонда. Ее экскурсии и занятия были поверхностны, куцы, без огня. Дети слушались Эльвиру только потому, что она могла на них как следует рявкнуть, но чаще всего этого даже и не приходилось делать: такую солидную, грузную даму дети побаивались даже тогда, когда она молчала.
Для меня было очевидным, что Эльвира занимается не своим делом. «Ей бы открыть свое агентство по оказанию гадательных услуг», — думал я и живо представлял свою коллегу в полутемной комнате с серебряной шторой. Она сидела там за круглым столом в красном атласном халате с тюрбаном на голове. Я видел, как она своими толстыми пальцами с длинными ногтями, покрытыми сиреневым лаком, раскладывает карты клиентке, а после переворачивает кофейную чашку на блюдце и внимательно вглядывается в песочные узоры на ее стенках.
Эльвира и сама все прекрасно понимала про себя, и потому раздражалась на своих подчиненных. Когда начальник уступает в профессионализме своим сотрудникам — это всегда ужасно. Умный начальник либо быстро наберет необходимый уровень, либо уйдет, а вот другой — будет только злиться на своих знающих коллег, явно или подсознательно желая их выдавить прочь, не думая о том, кто будет работать после их ухода. Эльвира относилась ко второй категории. К Виталию Семеновичу она цеплялась за его рассеянность. Он мог уйти домой, оставив включенным свет в зале или не заперев за собой дверь. Он мог забыть ей сделать комплимент по поводу нового платья, забыть провести экскурсию для «нужных» взрослых людей. Эльвира не понимала его возвышенную увлеченность профессией, называя за глаза «малахольным растяпой» и «старым маразматиком». Толику доставалось за его академический снобизм. В своем характере он заключал редкую принципиальность. Зная это, Эльвира нарочно придиралась к его разработкам, требуя внести туда свои дополнения. Цаплин почти всегда категорически отказывался это делать, каждый раз объясняя их неуместность, за что обвинялся в нарушении субординации. Однако все же ни того, ни другого она не загрызала «насмерть», ведь они не представляли реальной опасности для ее положения. Более того, периодически на Эльвиру нападали приступы заботы о своих подчиненных. Тогда она была к ним исключительно добра, вершиной чего становилось ходатайство о премии.