— Что-то у вас изменилось, но пока не пойму что, — говорила она, разглядывая кабинет, а потом, заметив растения, принялась громко смеяться. — Ну и выдумщик вы, Егор Степанович.
Между тем меня продолжало нести неведомой волной потребности в уюте. Эта волна принесла мне новую идею. В прямом смысле волна, потому что меня осенило, когда я смотрел на море. Море вообще всегда спасало меня, и я любил время от времени из глубины своего кабинета упираться глазами в его лазурную бесконечность. Конечно, постепенно привычка несколько притупила осознание мощи и красоты, но глаза-то не обманешь — они сами знали, куда нужно смотреть. Да и мысли, что «море всегда рядом», «море всегда за меня», никогда не оставляли меня, чтобы ни происходило и как бы хорошо или плохо мне ни было.
Так вот однажды, глядя на море, я представил пение птиц, голоса которых доносились до нас, только если выйти на балкон — в кабинете мы их не слышали. И как-то все сложилось вдруг в моем воображении — и Дворец, и зелень растений, и…
На следующий день я принес в кабинет клетку с кенарем, которого купил на рынке.
Что тут началось! Клетка была встречена немым протестом Максима Петровича и Зины. Первый — цвакал и охал, вторая сидела с ледяным лицом, как будто бедную пташку повесили у изголовья ее собственной кровати. Таня растерянно улыбалась, не зная, как реагировать. Петя смеялся. И только Рита сказала: «Классно! Какая прелесть!»
Кенарь, эта маленькая пичужка, устроил отделу настоящую перезагрузку. Он совершенно все поменял, а это значит, что я угадал со средством.
Что изменилось? Во-первых, у меня прибавились обязанности: сыпать корм птице, менять воду в поилке и чистить клетку. Последнее было самой трудоемкой процедурой, но Петя меня не оставил одного и в этом деле. Мы дежурили по неделям, что было не так обременительно для двоих человек. В уходе за кенарем и растениями я менял деятельность, я словно проходил через жернова, которые снимали с меня чепуху рабочего дня. В этом смысле я чистил не клетку, а участвовал в мистерии собственного очищения.
Во-вторых, новый жилец стал для меня совершенно эстетическим явлением. Пузатая клетка с прутьями «под золото» напоминала китайский императорский чайник. Она стояла наверху стеллажа, который отделял рабочую зону от чайного столика. И стала изысканным обозначением места для отдыха и приятной беседы. Во всяком случае, именно такой настрой она и создавала, его невозможно было не ощутить. Образ был очень теплый, несмотря на то что клетка — не что иное, как самая настоящая тюрьма. Но наш лимонный кенарь, которого я, кстати, назвал Лимончиком, не выглядел таким уж узником. Больше всего он напоминал мне принца, сидящего в своей карете или, быть может, осматривающего с высокой башни королевского замка свои владения. Было во всем этом что-то по-андерсеновски трогательное и, признаться, немного грустное, но когда Лимончик пел, то грусть развеивалась, а возвышенное оставалось. И стоило на минуту закрыть глаза, как эта птаха на своих хрупких крылышках уносила меня куда-то в детство, где пахнет полевыми травами.
Некоторые представители отдела пытались, конечно, жаловаться — дескать, кенарь мешает сосредоточиться, сбивает с мыслей.
— Всегда можно надеть наушники, — отвечал я в таких случаях.
В конечном счете оппозиции пришлось смириться по поводу Лимончика. Я думаю, что впоследствии они по-своему привязались к птице, только не показывали виду, ведь они не были злыми людьми по своей природе, а только имели специфическое отношение ко мне.
А между тем идея механического театра явно витала в воздухе. Наш кабинет стал походить на заводную шкатулку, эдакий «городок в табакерке», который населяли механические человечки. И хотя кенарь и фиалки, не говоря уже о людях, были самые настоящие, но именно их точеная подлинность, их природное совершенство наводили на мысль об искусности Мастера, сотворившего свои маленькие шедевры, а значит, и на то, что это все создано умышленно. В этом смысле, разумеется, все содержимое шкатулки являлось рукотворным, то есть было создано Тем, у кого действительно были руки, но чьи очертания имели лишь метафизические контуры.