Тамара подняла бокал с шампанским и начала свою речь:
— Дорогие друзья, прежде всего я хочу попросить у каждого из вас прощения, особенно у тех, у кого я занимала деньги, кстати, сегодня я все верну. Но я не оправдываюсь, потому что сделала все умышленно и осознанно и, простите, не жалею. Я заключила это глупое пари, что все поверят, будто я завела себе жигало, на которого спускаю огромные средства. Честно скажу, для меня эта роль оказалась сложной, очень далекой от настоящей меня. Мне так стыдно было ее играть… К тому же тема довольно щекотливая в отношении деловой репутации педагога, и я понимала, что хожу по лезвию бритвы… Это мой безбашенный однокурсник Славка, — Тамара показала на мужчину с заметно поседевшей шевелюрой, — это он подбил меня на пари, а рядом с ним — его сын Гена, исполнивший роль того самого альфонса.
— Ну и дурачки, — смеясь проговорила Ванда.
— Я так понимаю, вы захотели впустить театр в наши серые будни, — флегматично пошутил Горовиц.
— Наверное, все же в свои будни, — поправила его Тамара. — У меня была давнишняя мечта встретить рассвет на воздушном шаре в Каппадокии. И вот теперь билет туда и обратно, отель и сам подъем на воздушном шаре у меня в кармане. Конечно, я бы смогла найти возможность и сама туда съездить, но когда вот так… Я не смогла устоять, чтоб не вовлечься в игру.
И мне стало сразу все понятно: и актерская натура Тамары, и азарт, увлекший ее в это приключение. И я подумал, как хорошо, что она это сделала, но только жаль, что все остальное оказалось неправдой.
И все же настоящая, но неразделенная любовная история в нашем Дворце была. Своей странностью и страстностью она, наверное, отчасти компенсировала царившую здесь нелюбовь. Это был самый настоящий безответный любовный треугольник, объединивший совершенно непохожих обитателей Дворца.
Первой стрелу Амура пустила Аннушка. Она метила в Кирилла Завадского, промахнулась, а может быть, и попала, но только дело в том, что Завадский грезил другой амазонкой.
Молчаливый, сдержанный, тактичный Кирилл, конечно, долгое время воспринимал помощницу Агнессы Карловны как неприятное насекомое. Горластая Аннушка если и не пугала его, то, во всяком случае, заставляла избегать больше, чем всех остальных. Он был замкнут, но даже если оставить это за скобками, она была бы последней во Дворце, с кем бы он захотел поболтать или пообедать за одним столом.
Аннушка начала свою атаку с того, что стала приносить Завадскому свежую подписку по психологии. Повод дал сам Кирилл — он проявил неосторожность и спросил, что есть нового в библиотеке по арт-терапии. Уже на следующий день она притащила целую кипу литературы, среди которой, правда, только один источник подходил под нужный запрос. Завадский поблагодарил и оставил все у себя. В течении недели влюбленная Аннушка продолжала приходить с журналами. Изображая огромный интерес, она задавала множество вопросов по самым разным темам психологической науки. Как зачарованная смотрела на предмет своего обожания, когда он начинал что-то рассказывать. Завадский удивлялся ее интересу, а точнее, абсурдности ситуации. Ну разве могло быть между ними что-то общее? Ведь их совершенно ничего не связывало, кроме работы под одной крышей. Между тем он проявлял чудеса терпения. В какой-то момент Завадский перестал давать развернутые ответы на поступающие от своей воздыхательницы вопросы, тем самым не оставляя ей повода задерживаться в его кабинете. Но это не дало нужного эффекта. Аннушка тоже сменила тактику — теперь она больше говорила сама, а Завадский слушал или делал вид, что слушал.
Несмотря на то что Кирилл вел себя непробиваемо, Аннушка светилась от счастья.
— Ты что, влюбилась? — спросила однажды у нее Агнесса Карловна.
Аннушка ничего на это не ответила, только густо покраснела.
Влюбившись в Завадского, Чеснокова стала на редкость покладистой в работе: она теперь не только не перечила Агнессе Карловне, а напротив, старалась, чтобы та ее почаще хвалила. Ее усердие не знало границ — так замечательно к лицу ей была влюбленность. Все это было невероятно трогательно, и вскоре все во Дворце узнали, что Аннушка перестала быть такой грубой и жесткой, какой была прежде; что в ней появилась даже какая-то нежность. Постепенно и Завадский изменил к ней отношение. Он поймал себя на мысли, что теперь сам ждет ее прихода в свой кабинет.
«Черт-те что», — думал он.
Дважды за короткое время эта женщина смогла вызвать в нем глубокое удивление, причем совершенно разного свойства. Первое шло от его собственного высокомерия, второе — от того, что он все-таки смог к ней привязаться. Завадскому нравилось ощущать в себе эти изменения в восприятии одного и того же человека. Впрочем, ни о каких ответных чувствах речи, конечно, не шло. Более того, на фоне ощущения привязанности к Чесноковой Завадский вдруг почувствовал интерес к совершенно другой особе.