В четвертой квартире на моей лестничной клетке жила большая семья Черепановых: глава семейства здоровяк Федор, работающий строителем, его жена — учительница музыки Светлана, их сын Женька и престарелая мать Светланы — Екатерина Феоктистовна. Я не знаю, каким образом они все помещались в однокомнатной квартире, но Черепановы жили так уже много лет, и в нашем дворе подобных семей было очень много. Они были шумными, но так как их квартира находилась на противоположной от меня стороне, они не причиняли мне особенного беспокойства. Летом, в жару Светлана приоткрывала дверь, чтобы устроить сквозняк, и тогда можно было слышать, как Екатерина Феоктистовна ругается со своим зятем, как Светлана пытается их разнять, занимая то одну, то другую сторону, как достается ото всех понемногу хулиганистому Женьке.
Я жил в пятиэтажной малосемейке, которая в содружестве с тремя сестрами-близнецами составляла закрытый квадратный дворик. Получился настоящий форт. Вписываясь ромбом на небольшом пространстве, он выступал довольно высоко над морем. К морю выходили две его внешние стороны, а две другие — на улицу, которая вела к центру города. Сам город был классическим южным городком с неизменным бельем, вывешенным на балконах, с громкоголосыми хозяйками и стариками, играющими в домино и шахматы по вечерам.
Первые этажи всех четырех домов занимали нежилые помещения. В моем доме внизу располагались бар и парикмахерская, в доме слева — продуктовая лавка и аптека, далее, по часовой стрелке, «Букинист» и маленькая художественная галерейка, и, наконец, — кондитерская и почта.
В центре нашего дворика был разбит небольшой сад с пальмами, олеандрами и цветником. Днем здесь стояла приятная прохлада, ну а вечером, когда спадала жара, все скамейки были облеплены жильцами, в основном мамашами, выгуливающими своих детей, и стариками, обсуждающими последние новости.
Двор был сквозным. Арка открывала спуск к морю, но для того чтобы дойти до набережной, нужно было преодолеть приличное расстояние. Лестница, ведущая вниз, была достаточно крутая, и по этой причине к морю здесь спускались немногие, особенно приезжие, которые часто и не знали о такой возможности. Город размещался как бы на двух ярусах: нижнем — прибрежном и верхнем — на возвышенности, седлом или подковой окаймлявшим всю чашу. Наш двор находился на левом краю подковы — самом ближнем к морю.
Глава III, в которой читатель может познакомиться с обитателями Дворца
В обветшалом Дворце цвета слоновой кости с колоннами и мраморной лестницей патина запустения могла бы, наверное, исчезнуть только в случае исчезновения самого здания. Местами облупившаяся краска на оконных рамах и штукатурка на колоннах служили замечательной декорацией моей благословенной южной ссылки.
Методотдел размещался в овальном кабинете с высоким потолком и двумя огромными люстрами шестидесятых годов минувшего столетия, которые, впрочем, были совершенно бестолковы, так как давали недостаточно света для работы. По этой причине на столах у методистов стояли небольшие лампы из тех же далеких времен.
Тяжелая двустворчатая деревянная дверь и скрипучий паркет под ногами моментально заключали любого вошедшего сюда в свои теплые объятия. В этих объятиях сразу делалось понятным, что время здесь давно остановило свой ход, подтверждением чему служило отсутствие в кабинете часов. Вместо них тут зачем-то висел барометр.
Заходя в кабинет, невозможно было не заметить старую печатную машинку — знаменитый «Ундервуд» начала двадцатого века. Над ней к стене был привешен громоздкий ретро-телефон, который здесь вовсе не выглядел музейным экспонатом, а между тем, эта была самая настоящая антикварная вещь. На стенах — картины с открыточными видами старой Ялты. Среди них угадывался и наш Дворец, только он выглядел гораздо изящней, гораздо легче, чем теперь. Видимо, художник срисовал его с дореволюционной фотографии, в чем позднее я смог убедиться, изучая наш архив.
Изюминкой кабинета, конечно, был полукруглый белый балкончик с колоннами, выходивший навстречу кедрам, кипарисам и виднеющемуся за ними морем. В плетеных креслах здесь было приятно пить чай и слушать оперу летними вечерами. Впоследствии, оставаясь один, я часто ставил Каватину Нормы из оперы Беллини. Голос Марии Каллас, священнодействуя вместе с красным закатным солнцем, провожал утомленный день. Как радовались птицы… В своем райском неистовстве пичужки всеми возможными трелями отзывались на божественное пение. Им нужен не хлебушек, не семечки — они найдут все это сами, — им нужна музыка. Откинув голову на спинку кресла, я смотрел на облака, пытаясь расшифровать облачные послания. Такие огромные и неповоротливые, они всегда удивляют тем, что за какое-то мгновение умудряются менять свое расположение, а то и совсем растворяться.