Я, конечно, хотел бы написать, что это был потрясающий педагогический опыт, ренессанс моей преподавательской практики, триумф и прочее. Но нет, мое «Общество мертвых поэтов» закончилось с уходом из университета. Уже на первом занятии я понял, что не получаю никакого удовольствия от того, что воспроизвожу усеченный вариант своих прежних лекций. Я был не убедителен для самого себя. Происходящее давало мне ясно понять, что не для того я все оставил, чтобы снова вернуться к тому же. Дети ожидаемо платили безразличием. Мои слова не трогали их, не разжигали в них интерес, не приводили к брожению их собственные мысли. Они сбегали с занятий, а те двое-трое, что оставались, сидели как истуканы, хлопая пустыми глазами, или прямо у меня под носом умудрялись торчать в телефоне. После того как однажды с занятия сбежала вся группа, я передал часы коллеге, сославшись на нехватку времени. К слову, у него дело вполне задалось. Видимо, разделы, связанные с политикой, экономикой и правом, в силу своей прагматичности оказались куда понятнее и ближе нашим «курсантам», чем моя ода античной философии.
Эта история не уронила меня в глазах моих методистов. Даже те из них, у кого я не вызывал симпатии, понимали, что причина неудачи не в том, что я не могу это делать или делаю ужасно плохо, а потому что не хочу. «Вам, по-моему, совсем не нужно это», — так и сказал мне однажды в порыве откровенности Петя.
Однажды мне довелось оказаться в роли сопровождающего иностранных детей. В этой авантюре не обошлось без участия Ванды. Неизвестно каким образом на нее вышла одна испанская семья, где двое детей увлекались изучением русского языка. Руководствуясь неизвестно какими соображениями, родители захотели отправить их почти на весь летний сезон в Крым. Детей решили поселить в санатории, а Дворец должен был составить индивидуальный образовательный маршрут на все лето. Разумеется, это поручили сделать методотделу. «Будут первые ласточки нашего нового потрясающего международного проекта», — говорила мечтательно Ванда.
За детьми в Симферополь я отправился вдвоем с Веней. Я бы не потащился туда сам, но как назло у всех моих методистов были занятия в это время. Рейс из Шереметьево должен был приземлиться в полдень, и мы приехали как раз минут за пятнадцать до посадки самолета. На нашей табличке в зоне встречающих огромными буквами было написано «Луис и Моника».
Луису было четырнадцать, а Монике двенадцать. Сложно было подумать, что между ребятами кровное родство. Луис — рыжий, веснушчатый, со светлыми ресницами, а Моника — кареглазая и темноволосая. Он — вдумчивый, рассудительный и неспешный, она — непоседливая, шустрая, эмоциональная. Пожалуй, единственное, что делало похожими брата и сестру друг на друга, было то, что у них отсутствовал и малейший намек на тоску по дому, на беспокойство, какое бывает у детей, оторванных от родителей.
Собственно, русским языком был увлечен только Луис, он неплохо изъяснялся и почти всегда понимал меня с первого раза. Моника по-русски почти совсем не говорила, но она могла читать и знала отдельные фразы. Я сразу подумал, как сложно будет составить учебный план для девочки. Вся надежда оставалась на Зину Дрозд, которая хорошо владела испанским. «Да, но одна Зина на все лето для этого ребенка — это слишком непросто», — размышлял я.
— Луис, а твоя сестра тоже решила серьезно заниматься русским языком? — спросил я, когда дети немного пообвыклись в нашем микроавтобусе.
Он улыбнулся.
— Моника со мной приехала…
— За компанию?
— Да, но она тоже немного учила. Ей тоже интересно. Но, конечно, мне больше нравится русский язык, чем Монике.
— Скажи, а ваши родители имеют отношение к России? Может быть, ваша мама русская?
Луис отрицательно покачал головой:
— Нет. Они испанцы. Мама — врач, папа — инженер. Мне нравится изучать разные языки. Я знаю английский, французский, итальянский, немецкий. В следующем году хочу учить арабский, а потом китайский. Сейчас я хочу лучше говорить по-русски.
— О, ты замечательно говоришь, поверь мне! Ты приехал в Россию в первый раз?
— Да.
— Что ты думаешь о нашей стране?
— Россия очень большая страна, очень. Мне нравится русская культура.
Ответ был стандартный, и, если честно, я так и не понял, чем по-настоящему был вызван интерес Луиса к России, впрочем, вполне вероятно, что некоторая языковая скованность не дала мальчику возможности выразить всех своих мыслей.