- Очнулся! – радостно воскликнул узкоглазый. – Ну, висельник, отвечай, за что тебя?
Он говорил совершенно без акцента, его произношение ничем не отличалось от выговора Артёма или Сухого. Это было очень странно – слышать чистую русскую речь от такого необычного создания. Артём не мог отделаться от ощущения, что это какой-то фарс, и узкоглазый просто открывает рот, а говорит за него бородатый мужик или мужчина в кожанке.
- Офицера их... застрелил,- нехотя признался он.
- Вот это ты молодец! Это – по-нашенски! Так их! – восторженно одобрил его тот, и здоровый темнокожий парень, сидевший спереди, обернулся на Артёма и уважительно приподнял брови. Артёму подумалось, что уж этот-то точно коверкает слова.
- Значит, мы не зря такой бардак устроили, - широко улыбнулся он, и тоже безупречно произнёс, так что Артём вконец запутался, и не знал уже, что думать.
- Как звать-то, герой? – глянул на него и кожаный красавец, и Артём представился.
- Я – товарищ Русаков. Это вот – товарищ Банзай, - указал он на узкоглазого. – Это – товарищ Максим, - и темнокожий опять осклабился, - а это – товарищ Фёдор.
До собаки дело дошло в последнюю очередь. Артём бы ничуть не удивился, если её тоже представили бы товарищем. Но собака звалась просто - Карацюпа. Он по очереди пожал сильную сухую руку товарища Русакова, узкую крепкую ладонь товарища Банзая, чёрную лопату товарища Максима и мясистую кисть товарища Фёдора, честно стараясь запомнить все эти имена, особенно труднопроизносимое «Карацюпа». Впрочем, вскоре выяснилось, что называли они все друг друга не совсем так. К главному обращались «товарищ комиссар», темнокожего называли через раз то Максимкой, то Лумумбой, узкоглазого - просто – Банзай, а бородатого в ушанке – дядя Фёдор.
- Добро пожаловать в Первую Интернациональную Красную Боевую имени товарища Эрнесто Че Гевары Бригаду Московского Метрополитена! – торжественно заключил товарищ Русаков.
Артём поблагодарил его и примолк, озираясь по сторонам. Название было очень длинным, конец его вообще слипся во что-то невнятное, красный цвет на него с некоторых пор действовал, как на быка, а слово «бригада» вызывало неприятные ассоциации с Женькиными рассказами о бандитском беспределе где-то на Шаболовской. Больше всего его интриговала физиономия на трепещущем на ветру полотне, и он стеснительно поинтересовался:
- А это кто у вас на флаге? – в самый последний момент чуть не ляпнув «тряпочка» вместо гордого слова «флаг».
- А это, брат, и есть Че Гевара, - пояснил ему Банзай.
- Какая чегевара? – не понял Артём, но по налившимся кровью глазам товарища Русакова, и издевательской усмешке Максимки сообразил, что сглупил.
- Товарищ. Эрнесто. Че. Гевара, - членораздельно объяснил комиссар. – Великий. Кубинский. Революционер.
Сейчас всё было намного разборчивей, и хотя понятнее не стало, Артём предпочёл восторженно округлить глаза и промолчать. В конце-концов, эти люди спасли ему жизнь, и злить их сейчас своей неграмотностью было бы невежливо.
Рёбра туннельных спаек мелькали просто фантастически быстро, и за время разговора они успели уже промчаться мимо одной полупустой станции, и остановились в полутьме туннеля позади неё, где в сторону уходил тупиковый отросток.
- Посмотрим, решится ли фашистская гадина нас преследовать, - определил товарищ Русаков.
Теперь надо было перешёптываться очень тихо, потому что товарищи Русаков и Карацюпа внимательно прислушивались к звукам, доносящимся из глубины.
- Почему вы это сделали?.. Меня... отбили? – пытаясь подобрать правильное слово, спросил Артём.
- Плановая вылазка. Поступила информация, - загадочно улыбаясь, объяснил Банзай.
- Обо мне? – с надеждой спросил Артём, которому после слов Хана о его особой миссии захотелось верить в собственную исключительность.
- Нет, вообще, - Банзай сделал рукой неопределённый жест. – Что планируются зверства. Товарищ комиссар решил: предотвратить. Кроме того, у нас задача такая – трепать этих сволочей постоянно.
- У них с этой стороны заграждений нет, даже фонаря сильного – и то, только заставы простые с кострами, - добавил Максимка. Ну, мы прямо по ним и проехали. Жалко, пришлось пулемёт использовать. А потом – шашку дымовую, сами в противогазы, тебя сняли вот, эсэсовца этого доморощенного – революционным трибуналом, и обратно.
Дядя Фёдор, молчавший и покуривавший из кулака какую-то дрянь, от дыма которой начинали слезиться глаза, веско произнёс вдруг:
- Да, малой, хорошо они тебя оприходовали. Хошь спиртяшки? – и достав из стоявшего на полу железного ящика полупустую бутыль с мутной жижей, взболтал её и протянул Артёму.
Ему понадобилось немало храбрости, чтобы сделать глоток. Внутри словно прошлись наждаком, но тиски, в которых он был зажат последние сутки, немного ослабли.
- Так вы... красные? – осторожно спросил он.
- Мы, брат, коммунисты! Революционеры! – сказал гордо Банзай.
- С Красной Линии? – гнул своё Артём.
- Нет, сами по себе, - как-то неуверенно ответил тот, и поспешил добавить, - это тебе товарищ комиссар объяснит, он у нас по части идеологии.
Товарищ Русаков, вернувшийся спустя некоторое время, сообщил:
- Всё тихо, - и его красивое мужественное лицо излучало спокойствие. – Можем устроить привал.