Внутри Артёма словно распрямилась скрученная пружина. Он деревянным неловким движением резко поднялся на ноги, и комиссар удивлённо взглянул на него, а Максим даже опустил руку на автомат.
- Товарищ комиссар, можно вас... поговорить, - лишённым интонации голосом попросил он.
Тут встревоженно обернулся и Банзай, отвлёкшись, наконец, от несчастного дяди Фёдора.
- Говорите прямо, товарищ Артём, у меня нет секретов от моих бойцов, - осторожно отозвался комиссар.
- Понимаете... Я вам очень всем благодарен, за то что вы меня спасли. Но мне нечем вам отплатить. Я очень хочу с вами остаться. Но я не могу. Я должен идти дальше. Мне... надо.
Комиссар ничего не отвечал.
- А куда тебе надо-то? - вмешался неожиданно дядя Фёдор.
Артём сжал губы и уставился в пол. Повисло неловкое молчание. Ему показалось, что сейчас они смотрели на него напряжённо и подозрительно, пытаясь разгадать его намерения. Шпион? Предатель? Почему скрытничает?
- Ну не хочешь, не говори, - примирительно сказал дядя Фёдор.
- В Полис, - не выдержал Артём. Не мог он рисковать из-за дурацкой конспирации доверием и расположением таких людей.
- Что, дело есть какое? – осведомился бородатый с невинным видом.
Артём молча кивнул.
- Срочное? – продолжал выведывать тот.
Артём кивнул ещё раз.
- Ну смотри, парень, мы держать тебя не станем. Не хочешь про своё дело сказать ничего – чёрт с тобой. Но не можем же мы тебя посреди туннеля бросить! Не можем ведь, ребята? – обернулся он к остальным.
Банзай решительно помотал головой, Максимка тут же убрал руки со ствола и тоже подтвердил, что никак не может. Тут вступил товарищ Русаков.
- Готовы ли вы, товарищ Артём, перед лицом бойцов нашей бригады, спасших вам жизнь, поклясться, что не планируете своим заданием нанести ущерб делу революции? – сурово спросил он.
- Клянусь, - с готовностью ответил Артём. Делу революции он никакого вреда причинять не собирался, были дела и поважнее.
Товарищ Русаков долго внимательно всматривался ему в глаза, и наконец вынес вердикт.
- Товарищи бойцы! Лично я верю товарищу Артёму. Прошу голосовать за то, чтобы помочь ему добраться до Полиса.
Дядя Фёдор первым поднял руку, и Артём подумал, что это именно он, наверное, и достал его из петли. Потом проголосовал и Максим, а Банзай просто согласно качнул головой.
- Видите ли, товарищ Артём, здесь недалеко неизвестный широким народным массам перегон, который соединяет Замоскворецкую ветку и Красную Линию. Мы можем переправить вас... – но закончить он не успел, потому что Карацюпа, лежавший до этого спокойно у его ног, вдруг вскочил и оглушительно залаял.
Товарищ Русаков молниеносным движением выхватил из кобуры лоснящийся ТТ, а за остальными Артём просто не успевал уследить: Банзай уже дёргал за шнур, заводя двигатель, Максим занял позицию сзади, а дядя Фёдор достал из того же железного ящика, в котором хранился его самогон, бутылку с торчащим из крышки фитилём.
Туннель в этом месте нырял вниз, так что видимость была очень плохая, но собака продолжала надрываться, и Артёму передалось общее зудящее тревожное ощущение.
- Дайте мне тоже автомат, - попросил он шёпотом.
Недалеко вспыхнул и погас довольно мощный фонарь, потом послышался чей-то лающий голос, отдающий короткие команды. Застучали по шпалам тяжёлые сапоги, кто-то приглушённо чертыхнулся, и снова всё затихло. Карацюпа, которому комиссар зажал было пасть рукой, высвободился и снова зашёлся в лае.
- Не заводится, - сдавленно пробормотал Банзай, - надо толкать!
Артём первым слез с дрезины, за ним соскочил бородатый, потом Максим, и они тяжело, упираясь ребром подошвы в скользкие шпалы, сдвинули махину с места. Она разгонялась слишком медленно, и пока пробудившийся наконец двигатель начал издавать похожие на кашель звуки, сапоги уже гремели совсем рядом.
- Огонь! – скомандовали из темноты, и узкое пространство туннеля переполнилось звуком, грохотало сразу не меньше четырёх стволов, пули беспорядочно били вокруг, рикошетили, высекая искры, со звоном ударяясь о трубы.
Артём подумал, что отсюда им уже не выбраться, но Максим, выпрямившись в полный рост и держа пулемёт в руках, дал долгую очередь, и автоматы замолчали, пережидая. Тут дрезина пошла всё легче и легче, и за ней пришлось под конец уже бежать, чтобы успеть запрыгнуть на платформу.
- Уходят! Вперёд! – закричали сзади, и автоматы позади них застрочили с утроенной силой, но большинство пуль сейчас уже уходило в стены и потолок туннеля,
Лихо подпалив окурком зловеще зашипевший фитиль, бородач завернул бутылку в какую-то ветошь и несильно кинул на пути, и через минуту сзади ярко полыхнуло и раздался тот самый хлопок, который Артём уже слышал однажды, стоя с петлёй на шее.
- Ещё давай! И дыму! – приказал товарищ Русаков.
Моторизованная дрезина – это просто чудо, думал Артём, когда преследователи остались далеко позади, пытаясь пробраться сквозь дымовую завесу. Машина легко летела вперёд, и, распугивая зевак, промчалась уже через Новокузнецкую, на которой товарищ Русаков наотрез отказался останавливаться. Они проехали её так быстро, что Артём даже не успел её толком рассмотреть. Сам он ничего особенного в этой станции не углядел, разве что очень скупое освещение, хотя народу там было достаточно, но Банзай шепнул ему, что станция эта очень нехорошая, и жители на ней тоже странные, и в последний раз, когда они пытались здесь остановиться, потом очень пожалели об этом и еле успели унести ноги.
- Извини, товарищ, не получится теперь тебе помочь, - впервые переходя на «ты», обратился к нему товарищ Русаков. – Теперь нам сюда долго нельзя возвращаться. Мы уходим на нашу запасную базу, на Автозаводскую. Хочешь, присоединяйся к бригаде.
Артёму снова пришлось пересиливать себя и отказываться от предложения, но на этот раз ему это далось легче. Им овладело весёлое отчаяние: весь мир был против него, всё шло всё хуже и хуже, сейчас он удалялся от центра, от заветной цели своего похода, и с каждой секундой, в которую он не спрыгнул со мчавшейся дрезины, эта цель теряла очертания, погружаясь во мрак долгих туннелей, отделявших её от Артёма, и вместе с этим утрачивала свою реальность, превращаясь снова во что-то абстрактное и недостижимое. Но эта враждебность мира к нему и к его делу будила в нём ответную злобу, которой наливались теперь его мускулы, упрямую злобу, зажигавшую его потухший взгляд упрямым огнём, подменявшую собой и страх, и чувство опасности, и разум, и силу.