- А где это? – спросил пулемётчик.
- Не знаю! Вот ей-богу, не знаю. Я выбрался-то оттуда как: меня в вагонетку кинули, пока охрана не смотрела, грунтом присыпали, и долго куда-то катился, потом высыпали, с высоты, я сознание потерял, потом очнулся, пополз, выполз на какие-то рельсы, ну и по ним, вперёд, а они с другими скрещиваются, я на этом перекрёстке и вырубился. Потом меня там кто-то подобрал, и я очнулся на Дубровке только, понял? А тот, кто меня подобрал, уже свалил, добрый человек. Вот и думай, где это...
Они потом заговорили про то, что по слухам, на Площади Ильича и на Римской какая-то эпидемия, и много народу перемерло, но Артём пропустил всё мимо ушей. Идея, что метро – это преддверие ада, или, может, даже первый его круг, загипнотизировала его, и перед глазами встала безумная картина: сотни людей, копошащиеся, как муравьи, роющие вручную бесконечный котлован, шахту в никуда, пока однажды лом одного из них не воткнётся в грунт странно легко, и не провалится вниз, и тогда ад и метро окончательно сольются воедино. Эта страшная мысль не отпускала его до тех пор, пока он силой не вытряхнул её из своей головы.
Потом он подумал, что вот – эта станция живёт почти так же, как ВНДХ – их беспрестанно атакуют какие-то чудовищные создания с поверхности, а они в одиночку сдерживают натиск, и если Павелецкая не выдержит, то они распространятся по всей линии, так что роль ВДНХ вовсе не так исключительна, как ему представлялось раньше. Кто знает, сколько ещё таких станций в метро, каждая из которых прикрывает своё направление, сражаясь не за всеообщее спокойствие, а за собственную шкуру... Можно уходить назад, отступать к центру, подрывая за собой туннели, но тогда оставалось бы всё меньше жизненного пространства, покуда всё оставшиеся в живых не собрались бы на небольшом пятачке и там сами не перегрызли бы друг другу глотки.
Но ведь если ВДНХ ничего особенного собой не представляет, если есть и другие незакрывающиеся выходы на поверхность... Значит... Спохватившись, он запретил себе думать дальше. Это была опасная мысль, и продолжать её нельзя, это просто голос слабости, предательский, слащавый, подсказывающий аргументы за то, чтобы не продолжать Поход, перестать стремиться к Цели. После того, как ей не удалось сломить Артёма лобовым ударом, слабость пытается зайти с тыла. Но нельзя ей поддаваться. Этот путь ведёт в тупик.
Чтобы отвлечься, он снова прислушался к разговору. Сначала обсудили шансы какого-то пушка на какую-то победу. Потом Хриплый начал рассказывать что какие-то отмороженные головорезы напали на Китай-Город, перестреляли кучу народа, но подоспевшая калужская братва всё-таки одолела их, и те отступили обратно к Таганской. Артём хотел было возразить, что вовсе не к Таганской, а к Третьяковской, но тут вмешался ещё какой-то жилистый тип, лица которого было не разглядеть, и сказал, что калужских вообще выбили с Китай-Города, и теперь его контролирует новая группировка, о которой раньше никто не слышал. Хриплый горячо заспорил с ним, а Артёма стало клонить в сон. На этот раз ему не снилось совсем ничего, и спал он так крепко, что даже когда раздался тревожный свист, и все вскочили со своих мест, он так и не смог проснуться. Наверное, тревога была ложной, потому что выстрелов так и не последовало.
Когда его наконец разбудил Марк, на часах было уже без четверти шесть.
- Вставай, отдежурили! – весело потряс он Артёма. – Пойдём, я тебе переход покажу, куда тебя вчера не пустили. Паспорт есть?
Артём отрицательно помотал головой.
- Ну ничего, как-нибудь уладим, - пообещал тот, и действительно, через пару минут они уже стояли в переходе, а охранник умиротворённо посвистывал, перекатывая в ладони два патрона.
Переход был очень долгим, длиннее даже, чем станция, и вдоль одной стены шли брезентовые ширмы, горели довольно яркие лампочки («Ганза заботится» - ухмыльнулся Марк), а вдоль другой тянулась длинная но невысокая, не больше метра, перегородка.
- Это, между прочим, один из самых длинных переходов во всём метро! – гордо заявил Марк. – А это что? А ты не знаешь? Это же знаменитая штука! Половина всех, кто до нас добирается, к ней идут! – ответил он Артёму на вопрос о перегородке. – Погоди, сейчас рано ещё. Попозже начнётся. Вообще-то самое оно – вечером, когда выход на станцию перекрывают, и людям больше заняться нечем. Но, может, днём будет квалификационный забег.
- Нет, ты правда ничего не слышал об этом? Да у нас тут крысиные бега, тотализатор. Мы его ипподромом называем. Надо же, я думал, все знают, - удивился он, когда понял наконец, что Артём не шутит. – Ты как вообще, играть любишь? А я вот, например, игрок.
Артёму было, конечно, интересно посмотреть на бега, но особенно азартным он никогда не был, и теперь, после того, как он проспал столько времени, над его головой грозовой тучей росло и сгущалось чувство вины. Он не мог ждать вечера, он вообще больше не мог ждать. Ему надо было продолжать продвигаться вперёд, слишком много времени и так потеряно зря. Но путь к Полису лежал через Ганзу, и теперь её уже было не миновать.
- Я, наверное, не смогу здесь до вечера остаться, - вслух сказал Артём. – Мне надо идти... к Полянке.
- Да ведь это тебе через Ганзу, - заметил Марк, прищурившись. – Как же ты собрался через Ганзу, если у тебя не только визы, но и паспорта даже нет? Тут, друг, я тебе помочь уже не могу. Но идею подкинуть попробую. Начальник Павелецкой, - не нашей, а кольцевой - большой любитель вот этих самых бегов. Его крыса – Пират, - фаворит. Каждый вечер здесь появляется, при охране и полном блеске. Поставь, если хочешь, лично против него.
- Но ведь мне и ставить нечего, - возразил Артём.
- Поставь себя, в качестве прислуги. Хочешь, я тебя поставлю, - глаза Марка азартно сверкнули. – Выиграем – получишь визу. Проиграем – попадёшь туда всё равно, там уж, правда, от тебя будет зависеть, как ловко ты выкрутишься. Вариант? Вариант.