Когда он проснулся, его охватила непонятная тревога, и сначала он всё не мог сообразить – что произошло, и только потом начал вспоминать кусочки сна, составлять из этих осколков мозаику, но они никак не держались вместе, расползались, не хватало клея, который бы воссоединил и скрепил их воедино. И этим клеем была какая-то мысль, которая пришла ему во сне, она была стержнем, сердцевиной видения, она придавала ему значение. Без неё это была просто груда рваной холстины, с ней – прекрасная картина, полная волшебного смысла, открывающая бескрайние зовущие горизонты. И этой мысли он не помнил. Он грыз кулаки, вцеплялся в свою грязную голову грязными руками, губы выплетали что-то нечленораздельное, и проходящие мимо смотрели на него боязливо и неприязненно. А мысль не желала возвращаться. И тогда он медленно, осторожно, словно пытаясь за волосок вытянуть из болота завязшего, начал восстанавливать её из обрывков воспоминаний. И – о чудо! – ловко ухватившись за один из образов, он вдруг вспомнил её в том самом первозданном виде, в котором она прозвучала в его сновидении.
Чтобы завершить поход, надо просто перестать идти.
Но теперь, под ярким светом бодрствующего сознания, она показалась ему простой, банальной, жалкой, не заслуживающей никакого внимания. Чтобы закончить поход, надо перестать идти? Ну разумеется. Перестань идти, и твой поход закончится. Чего уж проще. Но разве это выход? И разве это - то окончание похода, к которому он стремился?
Часто бывает, что мысль, кажущаяся во сне гениальной, при пробуждении оказывается бессмысленным сочетанием слов...
- О возлюбленный брат мой! Скверна на теле твоём и в душе твоей, - услышал он голос прямо над своей головой.
Это было для него так неожиданно, что и возвращённая мысль, и горечь разочарования от её возвращения мгновенно растаяли. Он даже и не догадался отнести обращение на свой счёт, настолько он уже успел привыкнуть к мысли, что люди разбегаются от него в стороны ещё до того, как он успеет промолвить одно слово.
- Мы привечаем всех сирых и убогих, - продолжал голос, он звучал так мягко, так успокаивающе, так ласково, что Артём, не выдержав, кинул сначала косой взгляд влево, а потом угрюмо глянул вправо, боясь обнаружить там кого-либо другого, к кому и обращался говоривший.
Но поблизости больше никого не было. Разговаривали с ним. Тогда он медленно поднял голову, пока не встретился глазами с невысоким улыбающимся мужчиной в просторном балахоне, русоволосым и розовощёким, который дружески тянул ему руку. Любое участие Артёму сейчас было жизненно необходимо, и он, несмело улыбнувшись, тоже протянул руку. Почему он не шарахается от меня, как все остальные, подумал Артём. Он даже готов пожать мне руку. Почему он сам подошёл ко мне, когда все вокруг стараются находиться как можно дальше от меня?
- Я помогу тебе, брат мой! – продолжил розовощёкий. – Мы с братьями дадим тебе приют, и вернём тебе душевные силы твои.
Артём только согласно кивнул, но ему хватило и этого.
- Так позволь мне отвести тебя в Сторожевую Башню, о возлюбленный брат мой, - пропел он, и, цепко ухватив Артёма за руку, повлёк его за собой.
Глава 11
Артём не запомнил, да и не запоминал дороги, понял только, что со станции его повели в туннель, но в какой из четырёх – он не знал. Его новый знакомый представился ему братом Тимофеем, и по дороге, и на серой, невзрачной Серпуховской, и в тёмном глухом туннеле, он говорил не прекращая:
- Возрадуйся, о возлюбленный брат мой, ибо встретил ты меня на своём пути, и отныне всё переменится в жизни твоей. Закончился беспросветный мрак твоих бесцельных скитаний, ибо вышел ты к тому, что искал.
Артём не очень хорошо понимал, что тот имеет в виду, потому что лично его скитания были далеки от конца, но розовый благостный Тимофей так складно и так ласково говорил, что его хотелось слушать и слушать, заговорить с ним на одном языке, благодарить его за то, что он не отверг Артёма, когда от него отвернулся весь мир.
- Веруешь ли ты в Бога истинного, единого, о брат мой Артём? - как бы невзначай полюбопытствовал Тимофей, заглядывая внимательно Артёму в глаза.
Артём смог только неопределённо мотнуть головой и пробормотать нечто неразборчивое, что при желании можно было бы расценить и как согласие, и как отрицание.
- И хорошо, и пречудесно, брат Артём, - ворковал Тимофей, - только лишь эта вера истинная спасёт тебя от вечных адовых мук и дарует тебе искупление грехов твоих. Потому что, - он принял вид строгий и торжественный, - грядёт царствие Бога нашего Иеговы, и сбываются священные библейские пророчества. Изучаешь ли ты Библию, о брат?
Артём опять замычал, и розовощёкий на этот раз глянул на него с некоторым сомнением.