Но если он ступал по своей стезе, если события его жизни образовывали стройный сюжет, обладавший властью над человеческой волей и рассудком, так что его враги слепли, а друзья прозревали, чтобы прийти вовремя ему на помощь, управлявший реальностью, так что непреложные законы вероятности послушно, словно пластилин, меняли свою форму под натиском растущей мощи невидимой длани, двигающей его по шахматной доске жизни, и подброшенная вверх монета могла бы теперь десятки раз подряд падать орлом вверх, будь это необходимо для продолжения его пути... Если это было действительно так, то отпадал сам собою тот вопрос, на который раньше оставалось только угрюмо молчать, стискивая зубы – вопрос «Зачем всё это?». Теперь его мужество, с которым он признавался сам себе и упрямо твердил другим, что никакого провидения, никакого высшего замысла, никаких законов, никакой справедливости в мире нет, оказывалось ненужным, потому что замысел начинал угадываться, и этой идее уже не хотелось сопротивляться, она была слишком соблазнительна, чтобы отвернуться от неё с тем же твердолобым упорством, с которым отвергал он объяснения, предлагаемые религиями и идеологиями, о которых ему было известно.
И всё вместе это означало только одно.
- Я больше не могу здесь оставаться, - отчётливо произнёс Артём и поднялся, чувствуя, как новой, гудящей силой наполняются его мышцы.
- Я больше не могу оставаться здесь, - повторил он ещё раз, слушая собственный голос. – Мне надо идти. Я должен.
И, забыв все страхи, гнавшие его к этому костерку, он, не оборачиваясь больше ни разу назад, вернулся к краю платформы, спрыгнул на пути, и такое спокойствие, такая уверенность в том, что наконец-то он всё делает правильно, охватили его, словно сбившись было с курса, он всё же встал на прямые блестящие рельсы своей судьбы. Шпалы, по которым он ступал, теперь будто сами уносились назад, не требуя от него никаких усилий за сделанные шаги. Через мгновение он полностью исчез во мгле.
- Красивая теория, правда? - затягиваясь, сказал Сергей Андреевич.
- Можно подумать, ты в неё веришь…- ворчливо отозвался Евгений Дмитриевич, почёсывая кошку за ухом.
Глава 12
Оставался всего один туннель. Всего один туннель, и цель, поставленная перед ним Хантером, цель, к которой он шёл упрямо и отчаянно, достигнута. Два, может, три километра по сухому и тихому перегону, и он на месте. В голове Артёма царила почти такая же гулкая пустота, как в этом туннеле, и он больше не задавал себе вопросов. Ещё сорок минут, и он на месте. Сорок минут, и его поход завершён.
Он даже не отдавал себе отчёта в том, что шагает в кромешной темноте, ноги продолжали, не сбиваясь, отсчитывать шпалы, он словно забыл обо всех угрожавших ему опасностях, о том, что безоружен, у него нет ни документов, ни фонаря, ни оружия, что он наряжен в чудной сектантский балахон, о том, наконец, что он никогда ещё ничего не слышал ни про этот туннель, ни про опасности, подстерегающие в нём путников.
Убеждённость в том, что пока он иследует своей стезе, ему ничего не угрожает, занимала всё место в его сознании. Куда подевался неизбежный, казалось, страх туннелей? Куда пропали усталость и неверие?
Всё испортило эхо.
Из-за того, что в этом туннеле было так пусто, звуки шагов разлетались и назад и вперёд, и, отражённые от стен, гремели, постепенно удаляясь и переходя в шелест, и за спиной, и впереди, и отзывались ещё через такое время, что казалось, звуки издаёт не только Артём, а ещё и кто-то другой.
Через некоторое время это ощущение стало настолько острым, что Артёму захотелось остановиться и прислушаться – продолжает ли эхо шагов жить своей жизнью?
Несколько минут Артём продолжал бороться с искушением, сам не замечая, как его поступь становится всё медленнее и тише, как он помимо своей воли прислушивается – сказывается ли это на громкости эха - пока не остановился совсем. Боясь глубоко вдохнуть, чтобы шум входящего в лёгкие воздуха не помешал ему различить малейшие шорохи вдали, он стоял так в кромешной тьме и ждал.
Тишина.
Теперь, когда он перестал продвигаться вперёд, у него вдруг пропало ощущение реальности пространства. Пока он шёл, то словно цеплялся за действительность подошвами своих сапог, и остановившись посреди чернильного мрака туннеля, он вдруг перестал понимать, где находится.
Показалось.
Но показалось ему ещё и что, когда он наконец опять тронулся с места, еле слышное эхо шагов долетело до ушей ещё до того, как его собственная нога успела ступить на бетонный пол.
Сердце его забилось тяжелее. Но через мгновение он сумел убедить себя, что обращать внимание на все шорохи в туннелях глупо и бессмысленно. Некоторое время Артём старался не прислушиваться к эху вообще. Потом, когда ему почудилось, что теперь последний из затихающих отголосков словно приблизился к нему, он заткнул уши и продолжал идти вперёд. Но и так надолго его не хватило.
Оторвав через пару минут ладони от ушей и продолжая шагать, он к своему ужасу услышал, что эхо его шагов (его?) впереди действительно звучит всё громче, будто идя к нему навстречу. Но стоило ему замереть на месте, как звуки впереди тут же, запаздывая разве что на доли секунды, тоже затихали.
Этот туннель испытывал его, его способность противостоять страху. Но он не сдастся. Он прошёл уже слишком через многое, чтобы испугаться темноты и эха. Эха?
Оно приближалось, теперь в этом не оставалось никакого сомнения. В последний раз Артём остановился, когда призрачные шаги слышались уже метрах в двадцати. Это было так необъяснимо жутко, что, не выдержав, вытирая со лба холодную испарину, Артём, дав петуха, крикнул в пустоту: «Есть там кто-нибудь?»
Эхо послушно отозвалось пугающе близко, и своего голоса Артём не узнал. Дрожащие отголоски понеслись наперегонки в глубину туннелей, теряя звуки: «там кто-нибудь... о-нибудь... будь...», но никто на них так и не отозвался. И вдруг случилось невероятное: они стали возвращаться назад, повторяя его вопрос, в обратном порядке набирая оброненные слоги и становясь всё громче, пока в тридцати шагах от него кто-то не повторил его вопрос испуганным голосом.