Меня увезли с обозом в больницу Центра. Долго лечили, только… – Светлана как будто задумалась, стоит ли об этом говорить, – только детей у меня никогда не будет.
В Центре я получила хорошее образование, должность моя мне очень нравится. Жаль, права на долгую жизнь она не дает… Ты, Игорь, не думай, что я жалуюсь. Просто не с кем мне здесь поговорить, а иногда так тоскливо. У меня был муж, Саша, ходил с обозом. Сам видишь, какие они все разговорчивые. Видела я его редко – то он в походах, то я в командировках. А мне уже скоро в Верхний Лагерь идти. Жизнь, оказывается, такая короткая… То, что мы сегодня с тобой вместе, – ничего не значит. Ты можешь больше ко мне не подходить и даже не смотреть в мою сторону. Я не обижусь.
Игорь прижимал к себе девушку и от жалости, бессилия изменить что-либо, кусал себе губы. А потом сказал:
– Я тебя не отдам в верхний лагерь.
– Глупенький… Если б это было возможно… Но все равно спасибо… Спасибо тебе за то, что ты пришел в наше метро, спасибо за эту ночь и за эти слова…
* * *
Пролетарская добавила к обозу одну велодрезину со своим товаром и отряд в пятнадцать ходоков. Степан Дубчук, прощаясь с Дехтером и Расановым, сказал:
– Извините, мужики, но больше народа в сопровождение вам дать не могу: Батура с Тракторного прислал письмо, просит помочь при штурме леса. Я беру своих бойцов и сам иду туда. Думаю, одолеем – слышал про ваш огнемет. Ну, а вам желаю удачи. Обязательно посетите отца Тихона. И еще: дед Талаш совсем ослаб, не смог выйти к вам. Но тебе, Дехтер, он просил передать, чтобы ты помнил о своем обещании. Надеюсь, еще увидимся…
Провожать обоз вышел чуть ли не весь лагерь. Все желали счастливого пути, женщины и дети плакали, мужики жали руки. Потом местный священник высоким голосом начал читать «Отче наш», все опустились на колени и стали молиться об уходящих. Радист смотрел на этих молящихся людей, и ему стало стыдно за высказанную Светлане издевку в адрес их веры.
Со слов партизан, туннель Пролетарская – Первомайская был одним из самых безопасных в Минском метро. Но ходоки почему-то держались напряженно и были сосредоточенны. А вот спецназовцы, наоборот, повеселели: после оказанного им радушного приема Муос уже не казался таким враждебным, а местами даже навевал игривые настроения, которые выражались в грубоватых шутках по поводу минчанок.
Дехтер решил поговорить с Митяем. С момента первой встречи они едва ли перекинулись десятком фраз – мешала возникшая враждебность и чувство соперничества. Догнав однорукого командира, капитан спросил:
– Давно тут ходишь?
Митяй повернул голову, потом снова уставился в глубь туннеля, продолжая молча шагать. Дехтер решил, что ответа он не дождется, и собирался вернуться назад к своим, когда ходок неожиданно произнес:
– Семь лет уже хожу. В семнадцать начал…
– Так тебе уже двадцать четыре? Отправку в верхний лагерь тебе отсрочили?
– Ходоков в верхний лагерь не отправляют. Редко кто до двадцати трех доживает. Это только мне везло.
Услышав слово «везло», Дехтер скривился и посмотрел на культю с приделанным к ней арбалетом. Митяй, не поворачивая головы, прокомментировал:
– Пять лет назад, между Первомайской и Купаловской потерял… Мы возвращались малым отрядом на пустой дрезине. Остальные с обозом в Америку пошли. Сзади два змея догонять стали. Большой отряд не всегда может и с одним гадом справиться, а тут пара. Правда, второй, видно, малолеткой оказался. Как ранили его, так и отстал. Зато другой был матерый… – Митяй снова замолчал, всматриваясь вперед. Может быть, он старался что-то не упустить во мраке туннеля, а может, вспоминал.
Дехтер снова спросил:
– И что, ты один в живых остался?
– Нет, еще двое. Я их на дрезине в лагерь докатил. Им больше меня досталось. Один скоро умер, а второй встал на ноги и еще побыл ходоком. Правда, все равно потом погиб, когда на поверхность вышел.
Дехтер представил себе, как раненый Митяй с оторванной или отгрызенной рукой из последних сил везет на дрезине своих товарищей. Имея собственный опыт на этот счет, он понимал, что на такое способен один из тысячи. Капитан невольно сбавил тон и посмотрел на ходока: