Курица прикрыла глаза под Гомеровой ладонью. Ей уже было все равно.
– Как выбраться отсюда, теть? – спросил Артем у синячной.
– Да куда тебе, сладкий? И зачем? Тут ведь тоже люди живут. Куру можно и вместе держать. Олежек вот околеет… А уж с тобой-то мы договоримся! – она подмигнула тем глазом, который еще мог мигать.
Это не я его убил, решил Артем.
– Эй! Эй!
Какая-то песня послышалась, принеслась издалека.
Марш.
– Эй! Там!
– Что?!
– Там плывут кто-то! Из туннеля плывут!
Леха стоял, удивленно пялясь на сработавшего Иисуса.
Артем подхватил Олежка, который, высыхая, все легче становился, и они побежали медленно к пути-каналу.
Там и вправду показалось что-то. Плот? Плот!
Светил головной фонарь, плюхали весла, бодрился нестройный хор. Гребли со стороны Савеловской – и шли как раз в направлении Цветного.
Артем выковылял навстречу, чуть не проваливаясь вместе с раненым в канал, чтобы по-идиотски в последний момент утонуть.
– Стойте! Эй! Стойте!
Весла перестали частить. Но было не разобрать еще, что там. Кто там.
– Не стреляйте! Не стреляйте! Возьмите нас! До Цветного! Деньги есть!
Плот подползал поближе. Ершился стволами. На нем было человек пять, вооруженные. И – теперь можно было увидеть – оставалось место еще для нескольких.
Все собрались на краю: Артем с умирающим, Гомер с курицей, и Леха со своей рукой. Их по очереди обследовали широким лучом.
– Вроде не уроды!
– За рожок доставим! Залазь…
– Слава тебе… – Артем не договорил даже; хотелось петь.
С таким сердцем, будто это его родного брата помиловали, он положил Олежка на плот – непотопляемый, связанный из тысячи пластиковых бутылок, наполненных пустотой. И сам свалился около.
– Смотри у меня, только попробуй околеть до Цветного! – внушил он Олежку.
– Я не поеду никуда, – возразил тот. – Ехать еще куда-то. Смысл.
– Не увози его! Не рви женского сердца! – причитнула баба с синяком.
– Да куда ты его повезешь? – высказались в поддержку из джунглей. – Не мучь человека, оставь тут. Здесь жил, здесь и душу отдаст.
– Да вы его сжуете раньше, чем он окочурится!
– Обижаешь!
Препираться времени не хватало: отплывать пора.
– Куру! Куру оставь! Чтоб тебе на оба глаза ослепнуть!
Уехала в прошлое станция Менделеевская. Впереди было плавание по сливной трубе на другой край света, откуда им маяком мерцала жизнь.
– А вы куда сами-то, братцы? – спросил у бутылочных гребцов брокер.
– В Четвертый Рейх плывем, – ответили ему. – Добровольцами.
Глава 7
Цветной
Толкнулись бортом в утопленника. Тот болтался горбом кверху, руками дно ощупывал. Потерял что-то там, наверное. Жалко было его, до Цветного всего чуть не доплыл. Или это он оттуда далеко сбежать не успел?
– У вас-то с уродами как?
Артем притворился, что это не его ковыряют вопросами. Промолчал. Но там не сдавались.
– Эй, друг! С тобой, с тобой! Говорю, у вас на Алексеевской с уродами как?
– Нормально.
– Нормально – это значит, что есть, или вы своих всех перебили?
– Нет у нас никаких уродов.
– Есть. Они, друг, везде есть. Они как крысы. И у вас должны быть. Ныкаются, суки.
– Учту.
– Но вечно-то они прятаться не смогут. Вычислим. Всех до единого, тварей, вычислим. Всех линеечкой, всех циркулем… Да, Беляш?
– Точняк. В метро для уродов места нет. Самим дышать нечем.
– Они ведь не просто грибы жрут, это они наши, наши грибы жрут, сечешь? Мои и твои! Нашим детям места в метро не хватит, потому что ихние все займут! Или мы их, или они…
– Мы, нормальные, вместе должны держаться. Потому что они-то, твари, кучкуются…
Артему положили руку на плечо. По-товарищески.
Один был: одутловатый, под глазами мешки, борода клином, руки пухнут от лишней воды. Другой: весь в пороховых кружевах, морда в оспинах, лоб в два пальца высотой. Третий: обритый жлоб со сросшейся черной бровью; этот точно не ариец. Еще двое таяли в темноте.
– Люди как свиньи, чуешь? Сунули пятак в корыто и хрюкают. Пока им туда помоев подливают, всем довольны. Никто думать не хочет. Фюрер меня чем зацепил? Говорит: думай своей головой! Если на все есть готовые ответы, значит, кто-то их для тебя подготовил! Задавать вопросы надо, понял?
– А вы сами-то раньше бывали в Рейхе? – спросил Артем.
– Я был, – сказал оспяной. – Транзитом. Проникся. Потому что правильно все. Все на свои места становится. Думаешь: сука, раньше-то я где был?
– Точняк, – подтвердил обритый.