Это было удивительно, но соединительная ветка раздваивалась, и они разошлись по разным туннелям.
Виктор хотел вернуться, но Пустовалов остановил его.
– Подожди! Есть что-нибудь ненужное?
– В каком смысле?
– Брось что-нибудь там! Потом иди сюда.
Виктор сунул руку в карман, достал пачку взятых в мастерской салфеток, скомкал одну и бросил под ноги.
– Лучше чем ничего. – Сказал Пустовалов, когда Виктор вернулся, – посвети здесь.
Луч упал на решетку в проеме в нижней части чугунного тюбинга. За решеткой обнаружилась вертикальная лестница.
Пустовалов забрал фонарь у Виктора, подошёл к решетке, подергал.
– Закрыто…
За решеткой находился ствол диаметром не более полутора метров с лестницей и открытыми гермодверями типа «бабочка».
И еще оттуда тянуло холодным воздухом.
– Вентшахта. Скорее всего, венткиоск наверху, – предположил Виктор.
– Сможешь открыть замок?
– Можно попробовать, но придётся…
Отчетливый звук падения камешка преодолел не более двух естественных преград и не дал ему договорить. Руки Пустовалова вцепились Виктору в плечи, затем перехватили шею и тихий шепот влился в самое ухо.
– Уходим!
Виктор просто бежал, ориентируясь на звук шагов и шелест одежды Пустовалова пока соединительная ветвь не вывела их в светлый туннель Сокольнической линии.
Виктор согнулся, уперев руки в колени, не в силах преодолеть себя и двинуться дальше. Легкие раздирало, сердце колотилось, горло разъедала медь. Пытаясь хоть немного унять свистящее дыхание, он не сразу заметил, что Пустовалов замер как вкопанный. Взгляд его огромных глаз был устремлен туда, где туннель должен выводить на Фрунзенскую. Но вместо этого освещенный туннель уходил в… бесконечность.
– Это метро или… Сент-Готтардский туннель? – Не отрывая заворожённого взгляда от бесконечного туннеля, произнес Пустовалов. – Так и должно быть?
– Где… станция? – Выдохнул ничего не понявший Виктор.
Он только разогнулся и, морщась от боли в голове, смотрел в поражающую воображение даль. Симметричные светильники и размытые пятна отраженного света образовывали линии, которые вместе с рельсами, швами и кабелями соединялись в одной недостижимо далекой точке. Сам туннель был неестественно ровным для московского метро только слегка «провисал», как веревочный мост. Но больше всего удивляло отсутствие станции. Соединительный туннель, по которому они шли должен был вывести прямо к ней.
– Она должна быть здесь? – Уточнил Пустовалов.
В это время странные звуки раздались наверху. Будто ветер загудел в трубах, качнул огромные металлические паруса и заревел огромный кит.
Виктор и Пустовалов задрали головы. Там где они стояли – на развилке прямо над ними царила тьма, и потолка не было видно. Вот только Виктор почему-то засомневался, что над ними вообще был потолок.
Ему стало по-настоящему страшно.
– Что это? – Спросил он.
Сейчас больше всего на свете ему захотелось услышать человеческое слово. Слово, которое вернет его в привычный мир, где нет бесконечных туннелей и океанических черных пространств над головой. И Пустовалов предоставил ему это слово:
– Валим!
Виктор последовал его призыву, не имея больше сил ни на что. Если бы Пустовалов сейчас снова побежал, то Виктор так и шел бы за ним пешком. Не хотелось думать, и не было сил думать. В конце концов, этому перцу виднее, куда идти. Он рожден, чтобы выбираться из таких мест.
Спустя полчаса они добрались до оборотных тупиков перед радиальной станцией Парк Культуры. Здесь уже все было привычным, Пустовалов замедлил шаг, и Виктору удалось поравняться с ним. Он немного пришел в себя, но не чувствовал ничего, кроме усталости и беспокойства. Он не мог забыть увиденного.
– Слушай, Сань, там, на мотовозе Даша мне сказала, что Иван что-то увидел в мастерской. Ты ведь тоже был там?
– Хрен его знает, что он там увидел. – Ответил Пустовалов, доставая «Вальтер».
– То есть ты ничего «такого» не видел?
– В каком смысле такого?
– Похожего на то, что мы видели полчаса назад…
Пустовалов не ответил. Будто не слышал. Но Виктор не отставал.
– Это было похоже на то, что мы видели там?
– Слушай, не забивай голову, мне тоже здесь снится всякая хрень.
– Но ведь мы же не спим.
– Не забивай голову.
Раздражение Виктора усилилось. Он будто прикоснулся к чему-то темному и дремучему. Как будто в кромешной тьме подошел к клетке с хищным зверем. Казалось, этот материалист даже собственным глазам поверить не в состоянии. Какая поразительно живучая нервная система! Неудивительно, что он так «заряжен» одной целью – выбраться отсюда. И правильно, спас он его только потому, что Виктор мог рассказать об их плане и потому, что умеет вскрывать двери. Что нашла в нем Даша? Ведь ясно как божий день, такие возвышенные девушки его не интересуют. Прав был этот человек-медведь – его ни хрена не заботит кроме собственной персоны. И все что он делал – все эти «спасения» и убийства он совершал исключительно в своих интересах. Виктор задался вопросом – отвернулся бы он сам от своих идеалов? Да, он безрассуднее, совсем не подготовлен, но каждый раз не думая бросался на выручку и снова бросится, если придется. Но не просто люди его ценность, а сама справедливость. Даже если ее нет, она все же есть. В его голове. Она есть суть. Отвернуться от нее, как отвернуться от себя. Предать кого-то значит предать ее и значит предать себя. Нет, он не способен бросить того, кому нужна его помощь, того, чье спасение зависит от него, кто на него рассчитывает. Да, пускай ему нечего терять, он поступает и поступит так снова, если придется совсем не от безрассудства. Благородство, как бы высокопарно это не звучало – часть его натуры. И в этом – пускай хотя бы в этом он лучше приземленного зверя, ничего не понимающего в подлинной красоте бесстрашия. Способен ли он понять, что значит с легкой улыбкой шагнуть навстречу смертельной опасности? Способен ли оценить красоту этого действа? Смотреть в глаза смерти, насмехаться над ней, и, в конце концов, поразить ее. И даже если смерть реальна, она все равно лучше жизни, отравленной изменой самому себе.