Борис со скоростью рыси взбежал на третий этаж. Великан душил Якова, наседая на него. Душил человека занявшего четвертое место на чемпионате Европы по самбо. Борис нацелил пистолет в верхнюю часть туловища великана – ее скрывал мрак. Свет фонаря со стоянки падал только на искаженное лицо Якова и его напряженные руки со вздувшимися венами, безуспешно пытавшимися избавиться от мертвой хватки.
Поняв, что напарнику каким-то чудом удалось разоружить великана, Борис закричал:
– Отпусти! Стрелять буду!
Ноль реакции.
Борис выстрелил в плечо исполину. Яков захрипел. Он все еще душил его. Борис нажал на спуск еще раз. Он не попадает что ли? Борис подошел ближе, увидел голову. Темная фигура с неожиданным проворством перевернулась с телом Якова, прикрывшись им, и перехватив шею борцовским приемом. Увидев в свете фонаря мелькнувшее безжизненное лицо напарника, Борис перепугался.
Поняв, что великан решает уже две задачи – одновременно убивает Якова и уходит с линии обстрела, Борис, с разбегу прыгнул на них обоих, угодив ногой во что-то мягкое, оттолкнулся, упал в темный зал, откатившись набок, привстал на локте и, увидев в темноте очертания двух голов, не думая выстрелил в ту, что была крупнее. Яков захрипел.
Он все еще душил его. Борис выстрелил еще раз. Руки душителя, наконец, ослабли и, раскинувшись, упали на пол. Огромная голова тоже опустилась, мёртвое лицо повернулось к Борису, попав в область фонарного света. Виндман увидел пулевые отверстия на скуле и виске.
Гаргантюа был мертв.
– Бл.., – выдохнул Борис, падая без сил на грязный пол.
Глава 45
Помещение напоминало небольшой кинозал: приглушенный свет, тяжелые бордовые гардины на стенах и портьеры за полуметровым подиумом, расшитые серебряными звездами и кометами. «Зрители» тихо переговаривались, предвкушая «таинство». В воздухе витало напряжение и строительная пыль или газ – Пустовалов так и не понял толком что это. От легкой взвеси не першило в горле и не хотелось чихать, но все вокруг туманилось, очертания «замыливались», как будто в глаза попала вода. А еще на фоне разговоров и скрипа стульев отчетливо слышался странный стрекочущий звук, чем-то напоминавший звук электрического тока или жужжание гигантской мухи. Пустовалов крутил головой, пытаясь определить его источник, но звук всякий раз менял свое местоположение. Сначала казалось, что он позади, Пустовалов обернулся, но стрекот теперь раздавался сверху, потом справа и слева одновременно.
Минут через пять в зал вошел китаец неопределенного возраста. Пустовалов почему-то был уверен, что это именно китаец. На его коренастой оплывающей фигуре мешком сидел мятый костюм, шапка черных засаленных волос – опрятно уложенных, но без какого-либо намека на прическу. В представлении Пустовалова примерно так выглядел обычный чиновник из совета по строительству какой-нибудь китайской провинции с населением равной населению России. Каждая деталь в его внешнем виде была словно нацелена на выполнение одной задачи – невыразительность.
Вместе с китайцем в зал вошла высокая девушка – славянка, с грубоватыми чертами. В руках она держала поднос, вроде тех с которыми в канун и сразу после распада СССР встречали заграничных гостей с русским караваем. Только вместо каравая на подносе у нее лежала декоративная подушечка.
Китаец также невыразительно осмотрел зал. Затем взмахнул руками и произнес несколько фраз на своем языке. Они прозвучали отрывисто и напряженно, как собачий лай. Китаец посмотрел на девушку и та неуверенно произнесла:
– Привет утро. Поет громкий петух… От солнца и луны пришел свет во все деревни… Золотой диск солнца и луна скоро потухнут. Дрожь земли несет плохой слух, что звучат топоры войны.
Пустовалов предположил, что перевод явно «кривой», учитывая с каким апломбом, произносил эту околесицу на родном языке китаец.
Китаец, продолжая смотреть в зал, закрыл правый глаз ладонью и надолго замолчал.
Когда затянувшееся молчание стало слишком уж затягиваться и вызывать усмешки – особенно со стороны рыжего парня и его приятеля, сидевших в первом ряду, китаец взорвался очередной порцией «лающих» фраз.
Как только он закончил, девушка перевела:
– Я новогоднюю песню пою, желанием тайным горя, что может быть, в старости увижу я мир на земле. В созвездиях под куполом храма неба. Должно быть… удовольствие мнимо, живет он только на небе и к земле потерял интерес.