Нет, явно с переводчиками китайского здесь напряг, снова подумал Пустовалов. Похоже, эта девушка такой же специалист в китайском, как Виктор в автоматизации систем, хотя, что-то в ее словах угадывалось. Какой-то смысл. Но он ускользал от Пустовалова.
Китаец вдруг завизжал, как обычно визжат женщины, и захлопал в ладоши. Лицо его при этом оставалось бесстрастным. После чего, он круто развернулся, расстегнул свои мешковатые брюки и справил малую нужду прямо на подиуме, распространив при этом на редкость зловонный запах мочи.
Поступок китайца вызвал неопределенное невнятное бормотание и пару нагловатых, негромких «ох..ел» от рыжего парня. Но очередной воинственный «лай» китайца прекратил все роптания. Девушка была смущена, но продолжала стоять, держа поднос с подушкой, как ни в чем не бывало.
Китаец тем временем сошел с подиума и, строго всматриваясь в лица, принялся обходить ряды кресел, на которых по старой «пандемической» привычке все сидели через одно сиденье. Пустовалову, сидевшему в углу на последнем ряду, показалось, что китаец играет какую-то роль. Роль, которую он сам себе придумал. И судя по всему, это была роль сурового азиатского деспота снизошедшего до простых смертных и удостоивших их милости своего (разумеется, недоброго) взгляда. Степени милостей азиатских деспотов Пустовалову были незнакомы – вероятно, от него ожидалось исполнение некоего иерархического ритуала хотя бы мимически, когда китаец остановился напротив и долго на него смотрел. Только через минуту непрерывного смотрения, китаец, наконец, разразился лаем, от которого захотелось одновременно зажать уши и нос. А также прикрыть лицо в целях защиты от всего, что перемещается воздушно-капельным путем.
Запинающийся женский голосок из-за спины донес:
– Глаза мои видят еще немало кровавых полей. Не знаю, чего затеял Сиванма. Но до какой поры ему развлекаться нашими бедами?
Поскольку китаец, стоявший напротив Пустовалова, продолжал глядеть ему в глаза, сгущая напряжение молчанием и как бы оттеняя странный электрический стрекот, Пустовалов вопросительно приподнял брови, явив тоже смотревшей в эту минуту на него Даше «щенячий» взгляд. Китаец актерские способности Пустовалова не оценил. Несмотря на едкий запах пота, вонь изо рта, тяжелое сопение, черный воротник некогда голубой рубашки, влажный от пота лоб, напоминавший сдобренное перцем потемневшее тесто, небритость в виде редких волос, будто обладатель этого тела долгие годы употреблял женский гормон эстрагон в виде больших объемов пива, сократив мужскую норму тестостерона по меньшей мере наполовину – несмотря на все эти сугубо человеческие признаки, китаец смотрел на него как должно в его понимании смотреть высшее существо на низшее. Какой-нибудь деспотичный древний божок из глубокой пещеры, разумеется, очень древний, а значит злой и жестокий.
Впрочем, Пустовалова мало интересовали эти вещи. Как водится – он думал совсем о другом и китаец, несмотря на свое поведение его волновал не больше других здешних странностей.
Тем временем китаец три раза хлопнул в ладоши, развернулся, и направился обратно к подиуму. Тяжелые портьеры со звездами и кометами над ним стали разъезжаться, явив небольшой старомодный киноэкран. Девушка с подносом вышла за дверь, а свет и без того тусклый совсем погас, над головами вырос световой конус кинопроектора.
На экране замелькали почему-то черно-белые кадры устаревшего «квадратного» формата какого-то российского города, изображавших напускную безмятежность – детей с огромными связками воздушных шаров, улыбающихся взрослых – все они и даже собаки глядели почему-то в камеру, как будто съемки проходили в начале двадцатого века, хотя на экране мелькали современные автомобили. И все они двигались как на кинохрониках вековой давности – неестественно семеня, заглядывая, задерживаясь и толпясь перед «зрителем», не позволяя полностью погрузиться в атмосферу. Голос с какой-то удивительно достоверной стилизацией (по-отечески научающего повествователя из советского документального фильма) описывал шаблонными фразами беззаботную жизнь современного мира – понятное дело, не ведающего о надвигавшейся угрозе.
В кинозал вернулась девушка, на подносе у нее одиноко стоял вафельный стаканчик мороженого. Она, очевидно, несла его китайцу, но китаец при виде мороженого пришел в состояние крайнего возбуждения – что-то воскликнув, он вскочил со стула, на котором сидел раскачиваясь и загородив своей фигурой экран схватил мороженое. Что-то прокричав девушке, он стал жадно его поглощать, совершенно как-то даже неописуемо отвратительно чавкая.