До ужина Пустовалов больше для виду по указанию Сюзанны переносил с места на место коробки и бочонки. На кухне работали еще два подчиненных повара – оба из пассажиров, одним из которых был бывший повар из японского ресторана «Старый Киото». Пустовалов сдружился с ним.
Узнал он кое-что и о самой поварской структуре. Кухонь здесь в убежище было несколько, и из них выстраивалась целая иерархия. Их кухня было одной из низших – обслуживала только шесть мужских групп пассажиров, часть охранников и несколько служащих из расположенного рядом отдела обеспечения радиосвязи. Никто их не проверял, только перед приемом пищи наведывался какой-то сотрудник – всех выгоняли, пока он проверял еду.
Пустовалов усомнился, что он проверяет еду и перед приходом этого сотрудника спрятался в темной кладовой, примыкавшей к кухне, откуда наблюдал через щель приоткрытой двери. Когда вошел «сотрудник» Пустовалов очень удивился, так как узнал его. Это был тот самый патлатый толстяк со станции Площадь Ильича, которого он разоружил. Конечно, попадаться ему на глаза в его положении «заключенного» было нежелательно. И уж конечно Пустовалов сомневался, что слесарь по ремонту эскалаторов одновременно исполняет функции санитарного врача.
Толстяк тем временем подошел к котлу, в котором варилось то несъедобное варево, которым питались обычные пассажиры, достал из сумки грязную промасленную банку и плотоядно ощерившись, высыпал в котел ее обильное содержимое. Пустовалов успел заметить, что это что-то похожее на металлический песок. Как бы то ни было, теперь Пустовалов точно знал, что по доброй воле есть это варево не будет.
На ужине Пустовалов сидел со своей группой, но к еде не притронулся. Смотрел на Геннадия – тот дышал тяжело, с жадностью поглощал серую кашу, от прежней «английской» молодцеватой благородности не осталось и следа. Теперь он походил на настоящего каторжного.
Папа вопросительно посмотрел на Пустовалова и тот одобрительно кивнул.
Перед уходом он сказал папе, что работа тут почти до отбоя.
– Удалось набрать чего?
– Все будет, – успокоил папу Пустовалов.
Они рассчитывали с Сюзанной провести вместе еще два часа. Но провели почти три, утоляя голод.
В тот вечер Пустовалов принес папам бельгийского пива «Бланш», шоколадные батончики «Тоблерон» и сырокопченые колбаски «Смачос». Сюзанна заметила, что не стоит сразу их развращать, и была абсолютно права.
На следующий день, Пустовалов тоже отправился на работы по кухне. Но теперь его работа сводилась к перемещению пятидесятилитрового бачка с чаем два раз за день. Все остальное время он посвящал Сюзанне, и когда она отлучалась по поварским делам – просмотру древнего сериала «Детектив Нэш Бриджес» – единственному сериалу в ее обширной коллекции на ноутбуке, жанр которого не был заявлен как мелодрама или романтическая комедия.
В тот вечер Пустовалов принес папам сыр «Пармезан», слабосоленую форель, две банки оливок и большую бутылку водки. Шоколадный батончик он отдал Геннадию. Десять минут до того как погас свет, он наблюдал – за барашком и остальными. Все было по-прежнему. На душе было спокойно, спокойнее даже чем в прошлой жизни в разгар его бурной деятельности и это было удивительно. До сегодняшнего дня, он осознавал, чего ждет – действий барашка и его неизбежного краха, чтобы увидеть, как среагирует система. Чтобы увидеть и сделать выводы. Но сегодня он наблюдал за барашком и его окружением, скорее по привычке. Он знал, что дело в Сюзанне и в обстоятельствах, которые препятствовали тому, что он сделал бы в аналогичной ситуации в прошлой жизни. Он знал, что завтра и послезавтра и все последующие дни будет с ней. И это не его план. Это был ее план, она контролировала их всех – разумеется, до поры до времени, не особенно думая о будущем. Разве можно здесь вообще думать о будущем? Но нельзя держать в узде активный ум, если местечковая глупость его провоцирует. В конце концов, желания пробуждают авантюризм.
Дни слились воедино, он приходил к Сюзанне, они занимались сексом, потом она шла на работу, а он смотрел «Нэша Бриджеса», считая сколько пиджаков и жилеток менял главный герой. Потом они обедали, выпивали по бокалу вина, она снова работала, а вечером после ужина два часа они просто лежали, болтая о прошлой жизни. Иногда все снова заканчивалось сексом, а иногда это заканчивалось мини-конфликтом, когда завуалированные вопросы Пустовалова о том, что происходит, неизменно наталкивались на стену с ее стороны.
В группе ему стали завидовать, недобро поглядывать, но Пустовалову, разумеется, было все равно. Новое состояние затягивало его, как болото, он словно засыпал наяву и только глаза-льдинки иногда пробуждали в нем какую-то сладостно-болезненную тревогу. Он понимал, что состояние это не вечное, что рано или поздно его заставят пробудиться, но в отличие от прошлых своих состояний, он не готовился, ничего не планировал, не торопился как раньше. Потому что по большому счету понимал – торопиться-то ему особо некуда.