Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, Яков подошел к секционным воротам первого въезда, прислушался, но услышал только отъезжающую электричку. Обойдя постройку, он обнаружил вход с торца с невысоким – в одну ступеньку крыльцом. По черной металлической двери струились ржавые подтеки. Яков снял перчатку, попробовал просунуть пальцы в щель, но дверь не шелохнулась, словно давно стала частью стены. Даже если врезной замок выбить толку не будет, она насмерть прикипела. Если не считать узкие горизонтальные окна под крышей, то оставались только автомобильные въезды. Один такой обнаружился с обратной стороны, но тоже наглухо прикипевший.
Яков вернулся к лицевому фасаду, простучал ногой секционные ворота. Вторые ответили едва заметной волной. Яков опустился на одно колено, достал складной нож и сунул в щель под воротами, стараясь сохранять вертикальное положение – на шее у него все еще был воротник Шанца. Ворота чуть-чуть приподнялись, Яков просунул пальцы в образовавшуюся щель и с каким-то остервенением дернул на себя и вверх. Очевидно, ворота были не лучшего качества – нижняя доска-панель отошла с краю и врезалась в рукав куртки. Яков игнорируя ее, дернул сильнее, слыша треск ткани, и чувствуя, как напряжение отдалось болью в шее. Лицо его стало злее, и он снова дернул на себя. Нижняя секция изогнулась, послышался стук отлетевшего роликового подшипника, упавшего с другой стороны. После еще пары усилий правые петли нижней панели разлетелись, и ему удалось выдавить секцию из направляющей.
Тогда он достал фонарик, осторожно наклонившись, посветил внутрь. Луч прошел по белой плитке на стене и остановился на нарисованной синей собаке с аквалангом. Кроме этой собаки и пары колонн, он больше ничего не смог разглядеть.
Яков глянул по сторонам и забрался внутрь. В помещении было совсем пусто. В закутке, перед соседними воротами, и пустой подсобкой без двери, стоял металлический стол, на котором размещался древний громоздкий телевизор «Рубин». Яков осветил фонариком стол, на нем кроме телевизора стояла только ледяная металлическая кружка с резким хвойным запахом. У стола стоял стул и еще один лежал рядом на боку в замерзшей желтой луже. Луч фонаря поднялся вверх и остановился на толстой трубе. Яков поднял стул, встал на него, осветив трубу, обнаружил на ней потертости. Выражение лица его стало хмурым. Он слез со стула. Посветил фонариком еще раз вокруг, заглянул под стол, задумался.
Когда он выбрался из автомойки, на кнопочный телефон пришла эсэмэска, Яков узнал, что до вылета военного самолета оставалось полтора часа. Если он прямо сейчас пойдет к дороге и вызовет такси, то вероятно успеет. Воздух вокруг померк, тени деревьев протянули к нему свои корявые руки. За рощей, растекаясь в холодном золоте, умирало молодое зимнее солнце. Яков только сейчас осознал, что не встретил тут ни одного человека. Здесь все будто умерло. В сердце тонким ручейком втекала какая-то лютая тоска. Что он вообще тут делает? Надо идти. Единственное разумное решение. Если в растраченные минуты решится судьба девчонки, то этого никто не поймет и не простит. Надо идти. Яков застегнул куртку.
Он летел. Но совсем не о таких полетах мечталось ему в детстве. Это не походило не захватывающее дух неспешное воспарение под восхищенные крики и взгляды внезапно ставших нелепыми в своей земной суете людишек. Это походило на изощренную пытку взбесившейся гигантской центрифугой.
Чудовищная сила опрокидывала его лицом вниз пробуждая животный страх смерти от столкновения с любым твердым предметом, но он ощущал только воздушное сопротивление. Как будто кто-то привязал его за ноги и раскручивал словно шарик. И в отличие от снов, ощущения были вполне натуральными – внутри все скручивалось, отзываясь огненной болью, вырывавшейся беззвучным криком вместе с внутренностями.
Однако каким-то образом, несмотря на «космическую» скорость, ему удалось заметить огненные полушария вокруг, дышащие и выстреливающие огненными нитями. Полушария были гипертрофированно огромными, и видел он их очень хорошо, как будто они вращались вместе с ним. Полушария с едва уловимой взглядом кривизной можно было принять за космический объект, если бы не их странная форма. Больше они напоминали ожившую модель атома из школьного кабинета химии. По меньшей мере, три огненных полушария сливались в одно небесное тело. Несмотря на их размер, казалось, что они расположены близко, но он понимал, что это обман зрения. Зрение, привыкшее к малым земным размерам, здесь ошибалось. Из его глотки вырывался огонь, отдавая жаром в лицо – такие же огненные языки исторгали полушария, но теперь он заметил, что их сама структура не огненная. Множество черных борозд переплетали их, и он понял, что это гигантское тело являет собой чудовищную деформацию и борозды – не твердь, а горизонт событий и его чудовищные вращения – не падение, а явление неведомых законов мироздания. Он не может быть живым здесь. Собственно, он и не жив… Неожиданно, среди борозд и огня, проявилось еще что-то. Что-то знакомое. Знакомые черты, неприятные. Суровые, немилосердные глаза. Глаза, из которых давным-давно изжито сострадание. В какой-то момент он задумался о том, как он успевает увидеть все это, невзирая на боль в голове, потяжелевшей до тонны, скрученных от боли внутренностей, извергавших звезды, рассыпанных миллионами вокруг и понял, что он просто в другом месте. А в по-настоящему другом месте все другое: и пространство вокруг и он сам и его боль. Это боль организма, переставшего им быть.