– Цыпа! – Пришел, наконец, в себя мелкоголовый, щерясь плотоядной улыбкой.
– Оставьте его в покое! – Заявила Катя.
– Цыпа, что ты, – ласково повторил мелкоголовый, подбираясь к Кате. Катя перенацелила на него возмущенный взгляд.
– Еще одна «цыпа», и ты пожалеешь, что выполз на свет, червяк!
Приближавшийся к Кате мелкоголовый слегка озадачился – от подобного обращения он уже отвык и теперь остановился, очевидно, задумавшись, что столь непочтительный тон в его адрес имеет за собой, возможно, нечто большее, чем просто гнев в красивых глазах.
Габон, работавший раньше в охране административного блока, узнал Катю именно в новом статусе любовницы Мирзакарима Викторовича и шепотом сообщил об этом начальнику.
Трусость мелкоголового сразу взяла верх над умноженным безнаказанностью пороком – Мирзакарим Викторович был почти на самом верху местной иерархии, выше даже его отца, но натура его сдаваться не собиралась.
– Ах вот оно что. Цыпа, давай сделаем так: ты свалишь отсюда нахер на своих сапожках, не забыв закрыть за собой дверь, и мы тебя не пустим по кругу. По крайней мере, сегодня. – Мелкоголовый хохотнул.
Но его подчиненные от солидарных смешков воздержались на этот раз. В отличие от начальника, у них не было здесь крутых родственников и влияния Мирзакарима Викторовича без преувеличения было достаточно, чтобы их раздавить.
На лице Кати на несколько секунд воцарилась задумчивость, затем она нахмурилась и произнесла:
– Чё?!
– Ты, что тупая? – Улыбнулся мелкоголовый.
Катя покачала головой – не от несогласия, а будто столкнулась в ЦУМе с очередной глупой хамящей покупательницей и подошла к мелкоголовому почти вплотную.
– Значит так, – сказала она, уверенно глядя ему в лицо, – во-первых не «ты», а «вы», а во-вторых сделаем так: прямо сейчас ты свалишь со своими гориллами отсюда нахрен и может быть… Повторяю может быть – эти двое не отправятся в капсулу, а ты чистить сортиры до конца своих дней в новом мире! Такой вариант устроит, червяк?
Услышанная перспектива не понравилась Габону и Рязани, и они напряженно ждали ответной реакции начальника. На лице мелкоголового тоже появилось что-то отдаленно напоминающее раздумье. Наконец, его сплюснутое лицо растянулось в улыбке.
– Неа, – сказал он, и тут же увереннее повторил, – неа! Ты не знаешь, что он сделал. Может он нарушитель, а? Ты не имеешь право вмешиваться в разборки между охраной и заключенными. Может он сбежать хотел, а? Это вообще, бл.., не твоего ума дела!
– Он не заключенный.
Мелкоголовый махнул рукой, поняв уже что победил, и больше не поведется на ее блеф.
– Он исполняет секретное поручение начальника воспитательного управления! А вы, тупые гориллы, этому помешали. И сгорите в капсулах!
– Стоп! Ты хочешь, сказать, он выполняет поручение Мирза… тьфу ты!
– Именно!
– И ты хочешь сказать, что знаешь его?
– Конечно, придурок!
Мелкоголовый задумался.
– И как же его зовут? – Мелкоголовый обернулся к неподвижному Харитонову. – Не вздумай вякнуть, обезьяна.
Катя скрестила руки на груди и приподняла уголок рта.
– Его зовут Иван, и если выяснится, что из-за вас он не исполнил поручение, вам конец. Вы знаете, что вас ждет.
Мелкоголовый подошел к неподвижному Харитонову и вывернул подкладку на нагрудном кармане, где были написаны имя, фамилия и номер.
Прочитав «Иван Харитонов», мелкоголовый сохранил на лице улыбку, но она уже была не такой наглой, а больше походила на маску.
– Твое… Ваше предложение принимается, – сказал он, отходя от Харитонова и направляясь к выходу, – надеюсь, вы свое слово держите.
После того, как троица покинула помещение, Катя опустилась на колено, рядом с Харитоновым. Он немного пришел в себя и когда с помощью Кати, ему с большим трудом удалось перевернуться на спину, а затем, слегка приподнявшись облокотиться о стену, на его окровавленном лице Катя увидела слезы. Но это не были слезы от физических страданий – у Харитонова был очень высокий болевой порог и унижения он терпел куда более сильные, особенно в детстве. Но то, что произошло с ним сейчас, затронуло самую незащищенную, и потому самую глубоко укрытую часть его души. Впервые в жизни за Харитонова кто-то заступился, и возможно особенно чувствительным было то, что это была женщина.
Первой попыткой защититься от садиста-отца, было обращение к матери, но вместо защиты он получил еще один удар, который не выдержала детская психика и сломанная линия нормального развития дала безвозвратный крен. Мать его оказалась всего лишь тенью, патологическим наркоманом, лишенным человеческих чувств, но научившимся искусно их имитировать и именно тогда он стал превращаться в отца.