Она не улыбалась, глаза-льдинки смотрели строго, снизу вверх и он чувствовал, что еще секунда и новый призрак поселится в его душе.
– Не вздумай покидать это место, пока все не закончится. Оно безопасно, пока… Ты узнаешь. Ты поймешь, поверь мне.
Пустовалов шагнул назад.
– Не возвращайся. – Сказала Даша. – Если все получится, не возвращайся…
Пустовалов остановился, она приподняла подбородок. Красивые глаза-льдинки сияли в полумраке. Что он собирался сделать – обнять ее? Поцеловать? Они какое-то время смотрели друга на друга, как смотрят влюбленные, понимающие, что больше никогда не увидятся.
Вдруг за спиной Даши зазвучала тихая музыка, словно золотые шарики под палящим пляжным солнцем замысловато застучали о хрустальную гладь. Прерываясь несколько раз из безмятежного перестука, вышла ласковая как луч приморского солнца, грустная нежная нота, потянув за собой уносящий в дальние миры голос.
Столь неожиданная песня гротексно обрушила многотонные массивы бетона и металла вокруг, под натиском чувственного голоса рассеялась тьма, и появилась линия горизонта, пляж, и легкие тени двух стройных фигур на песке.
Даша оглянулась, а Пустовалов заглянул за ее плечо. В коридоре в нескольких метрах от них стоял робот из динамика которого раздавался бархатистый голос, исполняющий «You Can’t Run Away from Your Destiny».
Они оба рассмеялись.
И хотя смех в ту минуту был омрачен невыражаемой грустью расставания, это все же был искренний смех.
– Здесь возможно, не так уж и скучно. – Сказала Даша.
Пустовалов не хотел давать пустых обещаний, он почти незаметно вздохнул, улыбнувшись той единственной знакомой Даше улыбкой Амфатна, и направился к лифту.
Когда закрылись двери лифта, он все еще слышал голос Salvanini, унося с собой самый красивый и самый дорогой подарок в своей жизни.
Глава 66
Виктора мутило. Он, конечно, не вчера родился, но столь изощренная казнь, а точнее жестокое убийство, пускай даже наблюдаемое по телевизору шокировало его. Перед глазами до сих пор фонтанировала кровь, из-под визжащей цепи бензопилы и чудовищные хрипы раскалывали его голову, но больше всего его мутило от непонимания того, как они могли еще жить и орать при таких увечьях.
К этому прибавлялся запах горелой пластмассы, потому что первую половину дня Виктор провел в отделе утилизации, занимаясь заменой сгнившей проводки. Едкий запах впитался в одежду, и Виктору казалось, что даже в кожу, из-за него он не смог обедать, а теперь после просмотра казни неудавшихся беглецов о еде и думать было невозможно.
Казнь обязаны были смотреть все, и техотдел по такому случаю собрался перед висящим в холле телевизором, за исключением Сорокопута, который как всегда работал на каких-то «дальних участках». Откуда у Сорокопута были возможности уклоняться, даже от обязательных приказов самого высокого начальства для Виктора оставалось загадкой. Он хотел познакомиться с ним поближе, но за исключением того странного путешествия в недрах очередного «погруза», им встретиться так и не довелось.
Палычу это «воспитательное» мероприятие тоже не понравилось, он все время рыгал, как будто съел чего-то несвежее, хмурил кустистые брови и приставал к своему другу-заместителю – такому же лохмато-седому представителю советской технической интеллигенции.
– Володя, да это же видеомонтаж, наверное?
После казни состоялось срочное собрание всего технического отдела в кабинете Палыча.
Палыч, все еще отрыгиваясь с перекошенным лицом, объявил, что из-за усиленных мер, им срочно надо к завтрашнему вечеру проверить автоматику межблоковых переходов и передать управление службе охраны. Палыч назначал сотрудников на участки и прервался лишь, чтобы спросить:
– Что это, проводка горит где-то?
– Это я, – виновато сказал Виктор, – извините, в отделе утилизации работал, там жгли пластмассу.
Палыч зычно рыгнул.
Виктору поручено было проверять проходки между пятым, шестым и седьмым блоками. В конце концов, все разошлись, в кабинете Палыча остались только сам Палыч, Малек и заместитель – Володя.
Покинув кабинет, Виктор зашел в туалет, а на обратном пути остановился в раздумьях – стоит ли ему прихватить карту. Искать ее не хотелось, спрашивать, беспокоя Палыча – еще больше, да и много ли она принесет пользы, при полном несоответствии с реальной планировкой? И все же по правилам, карту брать полагалось, а он не хотел нарушать правила. Так, стоя в раздумьях перед дверью, за которой раздавался бубнеж Палыча, Виктор услышал вдруг знакомое слово, отозвавшееся в груди тревожным холодом.