– Кудинов сказал, лучше перетереть с экономистами и с эсбистами, есть вероятность, что он был в разработке. По межведу никаких открытых данных, но его имя несколько раз светилась в делах по крупным махинациям со шлейфом мокрухи.
– Как свидетеля?
– В основном.
Борис неожиданно вскочил и заорал:
– Вот же лживый ублюдок!
Яков даже вздрогнул от столь неожиданного вопля.
– Где он?! – Кричал Борис. – Где?! Ты видел?!
– Кто?
– Этот ветеран войны! Любитель острых крылышек с соусом песто!
Старика они нашли с огромным трудом только к вечеру при помощи Кудинова, которому на этот раз удалось отследить его через систему «Безопасный город» – старик явно перестал прятаться, видимо считал, что игры закончились. Борис и Яков перехватили его возле крематория Николо-Архангельского кладбища. Что он там делал, Бориса сейчас даже не интересовало, он только сунул ему в лицо распечатанный лист.
– Ушибу! – Угрожающе ответил старик, отодвинув сильной рукой Виндмана.
Но Борис снова преградил ему путь.
– Ваш человек там! Или говорите всю правду или будете задержаны! И никакое кваканье и мяуканье на этот раз вас не спасет!
Старик прищурился.
– Что ты несешь? Какой человек?
– Пустовалов Александр Игоревич, – прочитал Виндман с листка, который совал в лицо старику.
– Впервые слышу, – старик недовольно отмахнулся от Виндмана и побрел к выходу из кладбища.
Виндман неотступно следовал за ним, читая вслух пункты из биографии Пустовалова. Когда прозвучало слово «Совенок», старик остановился.
– Что?
– Он был в вашем лагере. Как вы их называете – ваши дети? Так он один из ваших детей и он сейчас там.
– В каком смысле «там»?
– Он был в одном вагоне с Дарьей Афанасьевой, когда она пропала! И это он позвонил накануне в приемную ФСБ якобы с территории завода.
Старик выхватил бумаги из рук Виндмана, стал быстро читать, спокойно без очков и даже не щурясь.
– Но он был в лагере всего два с половиной месяца…
– И что?
– Значит он либо не прошел… Либо…
– Вы говорили, что те, кто не проходил испытания задерживались не дольше месяца. Он был там два с половиной, потому что потом распался советский союз и лагерь закрыли.
– Вязьминский маньяк… – Задумчиво произнес старик. – Я помню его. Он сбежал, вспоров себе брюхо. Потому его и взяли, я сам за ним ездил. Я помню. Но… но… все равно он был слишком мало. Он не прошел подготовку.
– И все же он ваш.
Виндман впервые видел старика таким растерянным и возбуждённым одновременно. Затряслись огромные старческие руки, сжимавшие листы.
– Но как… Кто он? Кем он стал?
Борис пожал плечами.
– Вор, мошенник, возможно убийца… Социопат.
– И на него вся наша надежда?
Увидев столь откровенный испуг в глазах старика, Борис почему-то не смог удержаться от смеха.
Глава 68
Последние дни и особенно часы нездоровое напряжение вокруг Кати росло как снежный ком. Основной источник напряжения исходил от Мирзакарима Викторовича, который готовился к штурму последней вершины иерархии «нового мира» и по понятным причинам втягивал в эту Катю.
О «новом мире» он постоянно говорил – иносказательно, с помощью метафор и аллюзий, рассуждая как будто на отвлеченные темы, но, тем не менее, становилось понятно, что «новый мир» не ограничится пребыванием в убежище У-4. И уж тем более не развернется на осколках прежнего мира. Их ждут совершенно другие условия, совершенно другое социальное устройство, и новые порядки, почему-то базирующиеся на старых принципах рабовладения. Такой новый «особый путь». Но иначе нельзя, говорил Мирзакарим Викторович, условия, в которых мы окажемся – как вирус чутки к людским слабостям, и нянчиться, как прежде с пороками мы просто не можем себе позволить. Нам нужна новая парадигма, новая мораль и система ценностей. Звучало это безрадостно, несмотря на звенящее в голосе воодушевление, и хотя Кате казалось, что где-то она что-то подобное уже слышала, в целом она мало понимала, что Мирзакарим Викторович имел в виду, кроме того, что в новом мире он планирует занять место на самой вершине. Разумеется, источающие сладковатый запах гниения речи о ее собственной судьбе в новом мире тоже вливались ей в уши, но их уже Катя безошибочно считывала как садистское требование благодарностей за доставленные мучения.