В любом случае, вещь тогда не понадобилась ему. Она так и осталась там, он больше не заглядывал под комод. Заглянуть сейчас? Но зачем? Убедиться, что это реальность, а не очередной аттракцион? Что он вообще делает здесь? Наверняка какие-то гребанные эксперименты с его сознанием, но как же все реалистично! Дух захватывает от каждой знакомой детали, оказывается, он все помнил. И возбуждение смешивается со страхом – вечным спутником его в те годы. Но на этот раз страх связан с вопросом: он здесь «до» или «после»?
Взгляд остановился на дужке кровати – она еще без вмятины, но уже со следами его зубов. Харитонов потрогал зубы языком. Да, сломан правый резец, который ему заменят только через восемь лет в главном клиническом госпитале ПС ФСБ России. При движении языка, он ощутил боль, потрогал рукой лицо – правый глаз опухший. Он помнил этот удар. Учительнице сказал, что упал с лестницы. Харитонову захотелось взглянуть на себя в зеркало, но зеркала не было в комнате. Когда-то оно имелось с обратной стороны дверцы шкафа, но он разбил его дубинкой: «Ты, что баба? Зачем тебе зеркало?» сказал он тогда и следующим ударом рассек ему губу. Харитонов почувствовал на зубах осколки зеркала. Ему было десять лет.
Харитонов подошел к двери, прислушался. За выкрученным на полную громкость телевизором, ничего не разобрать.
- Maria es la flor… Que en el campo seda… Студия кинопрограмм телерадиокомпании Останкино представляет Викторию Руффо в мексиканском телевизионном сериале…
Харитонов положил руку на пластмассовый шар дверной ручки замер на несколько секунд, поражаясь тому, какая маленькая у него ладонь, но на ней уже разбиты костяшки. Приоткрыл дверь, выглянул. Темный короткий коридор, наполовину загроможденный хламом – дверца от сломанного шифоньера, алюминиевая рама от раскладушки, велосипед «Таир» без колес, о педаль которого больно было спотыкаться. Отошедшие обои под антресолью, спертый запах паленой водки и табачного дыма. В конце коридора голубоватый свет от телевизора из распахнутой двери. Нет, его нет. Он сразу это понял, все тем же инстинктом, который не позабылся, даже через тридцать лет. На полочке над вешалкой рядом со старой кепкой, обычно покоилась его любимая синяя бейсболка с надписью USA California. Как сигнал опасности, означающий, что он дома. Сейчас ее не было. В такие моменты, у него гора падала с плеч, и сейчас тоже как будто стало легче – странно, ведь он давно умер. Почему же жив страх?
Харитонов двинулся по коридору. На третьем шаге скрипнула половица. Он тут же узнал этот скрип и вздрогнул. Каждый сантиметр окружающего мира – запахи, звуки вроде этого скрипа, беспощадно врывались в сознание, не давая перевести дух. Это было слишком сильно, Харитонову казалось – еще секунда узнавания и он сойдет с ума. Но к этому примешивался страх, о силе которого он успел забыть. Он заставлял его покрываться холодным потом, сковывал движения, принуждал сутулиться и напрягаться.
Харитонов осторожно заглянул в большую комнату и первое что увидел – черно-белый телевизор «Березка» на четырех ножках со сломанным переключателем. На газете с телепрограммой лежали кусачки, которыми переключали каналы. Однажды он ударил ими Харитонова в ухо. На непривычно бледном экране мелькали лица мексиканских женщин, невольно притягивая к себе. Все остальное обволакивал тяжелый сигаретный дым «Явы» и полумрак, оседавший на черных, годами не стираных занавесках.
Перед телевизором стояло старое советское кресло, с рваной обивкой по углам. Источник сигаретного дыма находился там. Там сидело мелкое безобидное чудовище. Харитонов не хотел его видеть. Он шагнул к двери в прихожей, тут же вспомнив, как открывались два замка. Сердце забилось сильнее, но вдруг он услышал звук. Звук, заставивший его сильнее забеспокоиться.
– Черт. – Тихим ломающимся голосом выругался Харитонов и прислушался. Звук повторился – откуда-то из глубины. Харитонов бросился на кухню – ударился о стол, выпиравший углом – как полагается на всех малогабаритных «хрущевских» кухнях, но увернулся от низкого дребезжащего холодильника, на котором стояли грязные сковородки и кастрюли. Вполне вероятно, что он сначала изобьет его, а потом заставит их мыть. Харитонов заглянул под стол, среди ящиков и паутины за старой хлебницей. Нет, ничего. Звук словно дразнил его. Теперь он раздавался совсем с другой стороны. Харитонов выбежал в коридор, ловко укорачиваясь от хлама, благодаря своим новым-старым габаритам.
Мелькнул экран в облаке дыма, к нему добавился скрипучий смех чудовища. Харитонов запаниковал, ворвался в комнату, в которой очнулся, остановился, прислушался. Затем упал на разбитые колени. Щенок сидел под кроватью, прижимался к стене, смотрел на него с испугом, и, подняв мордочку, осторожно заскулил. Харитонов сразу узнал его – рыжеватый, короткошерстный, совсем как живой.