Он ринулся назад, в ангар. Как обезумевший разбрасывал коробки и инструменты и наконец, нашел что искал. Схватив отбойный молоток, заряженный шестигранным зубилом, бросился обратно.
Молоток выгрызался в бетон, откалывал куски, но упирался во что-то неприступное, соскальзывал, грозя выскочить из рук. Отколов несколько кусков, Пустовалов увидел черный металл. Ни одной царапины не оставлял на нем молоток.
Пустовалов поднялся, посмотрел в план и перешел в самый центр площадки. Перед трупом Мориса он проделал с асфальтом то же, что и с бетонной стеной. На черном металле, по которому скользило зубило, не оставалось даже царапин.
Тяжело дыша, Пустовалов поднялся, бросил в сторону молоток. Некоторые слова, сказанные Морисом, только сейчас обретали свою подлинную неподъемную тяжесть. Жар накрыл волной, но пульс замедлялся. Пустовалов закрыл глаза…
Только дикий ветер осенний,
Прошумев, прекращал игру, –
Сердце билось еще блаженней,
И я верил, что я умру
А потом побежал – туда, где на подъезде, посреди шоссе оставил свой рыжий вездеход. Забравшись, завел двигатель. Взревел мотор от перегазовки, Пустовалов круто развернулся, помчал, выжимая из тяжелой машины все семьдесят километров в час.
И нечто стремительное помчалось за ним. Клубком носилось вокруг, солнечным зайчиком скользило по изуродованным фасадам, забиралось внутрь, глядело из окон. Взмывало выше в светлеющие небеса и оттуда взирало на крошечный, ползущий среди руин мертвого города вездеход.
Кружилось, подлетало ближе, сквозь стекло влетало в кабину, проносясь перед большими сияющими глазами-морионами, и уносилось далеко сквозь город. Выныривало из-за Казанского вокзала, идя навстречу вездеходу, опоясывало его, набирая скорость по ровной окружности, будто шарик, раскрученный центробежной силой, и выстреливало, словно молот, запущенный исполином-метателем. Задерживалось высоко, сидело на парапетах высоток, скатывалось по цепям Крымского моста, окунаясь в замерший лед. Выползая на гранитный берег, догоняя вездеход, обгоняя, взмывая, окружая серп и молот покосившегося памятника «Рабочего и колхозницы».
Медленной букашкой перед ним полз вездеход. Навстречу Пустовалову шла едва заметная плоскость. Он остановил машину, положил палец на секундомер наручных часов и с усилием нажал, как только плоскость прошла через него…
Низкое солнце указало на юг. Пустовалов неуклонно двигался. Давно уже остались позади площади промзон, эстакады и долины многоэтажек. Впереди ширился лес, но перед ним последнее препятствие – московская кольцевая автодорога.
Вездеход мягко ухнул вниз, погнал по широкой дорожной реке. Пустовалов привстал. Местность будто узнавалась. Лес явно подступил ближе. Две крыши знакомых торговых центров. Пустовалов двинул вездеход между ними. Остановился посередине, здесь снег был не таким глубоким, но он устал, пытаясь бегать по нему проваливаясь по пояс. Наконец взгляд зацепился за что-то знакомое – грязно-кремовый цвет, косая трещина от столкновения с фурой. Пустовалов запрыгнул в вездеход, выбрался с лопатой, затем двинул к знакомому кузову и откопал насквозь проржавевший «Форд Транзит». Одним ударом лопаты вышиб гнилую дверь. Он был там. Пустовалов в нетерпении сорвал чехол с устройства, габаритами напоминавшего подводный буксировщик. Тяжело дыша, погладил чистую панель управления, провел пальцем по бирке, где среди иероглифов была выбита маркировка на латинице: LXN-1000.
Глава 82
Автомобиль уперся в лежащий на боку микроавтобус, Борис открыл дверь, наполовину высунулся из салона, подставляя осунувшееся лицо морозному ветру. Здесь царило ложное умиротворение. Далекие крики и выстрелы заглушала ненавязчивая музыка, но этот крохотный переулок, примыкавший к Фрунзенской набережной, мало напоминал островок прежней жизни. Скорее от него веяло холодом будущего – того самого, которого никто из них уже не застанет. Запустение сочилось из собиравших мрак обструганных тополей, из присыпанных снегом искореженных машин, навечно оставленных после вчерашней аварии, из-под архитравов сдвинутых «сталинок», из черных окон лишенных электроснабжения зданий.