Явная враждебность исходила только от начальника охраны, который грубо толкнул ее. Здесь сразу было понятно, на чьей стороне он и телом и душой. Даша была уверена – душа у него есть, ведь им двигала ненависть, а значит и страх. Такие как она, даже такие слабые – угроза для него.
Ее голову стискивал железный полуобруч, размещенный на специальной подставке, от чего голова и плечи ее были слегка приподняты, и она могла видеть не только белоснежный потолок со встроенными панелями дневного света, но и верхние части стен, бритые затылки, ровные канты и крепкие плечи охранников. Но видела она их только со спины.
На площадке перед лифтом, кто-то грузно навалился на нее со стороны головы и заглянул сверху. В глазах над медицинской маской Даша заметила искру симпатии, какую порой вызывали ее красивые серьезные глаза цвета замерзшего Чудского озера.
Теперь она видела только лифтовое табло с абракадаброй вместо цифр, но судя по голосам, людей на площадке было много. Среди приглушенного гула голосов лишь один звучал в полную силу – взрывной хохот и вопли Харитонова, пытавшегося провоцировать охранников, но его возбужденное веселье тоже было вызвано страхом.
Страх полностью владел и Дашей – ледяной пот, волны жара, и крупная дрожь, с которой она не могла справиться – все это было лишь дополнением к изнуряющему внутреннему ужасу. Она знала, что это может закончиться истерикой и держалась изо всех сил. На ее стороне, как ни странно было только время – она искренне хотела, чтобы все закончилось быстро. Перед ней прошел каменнолицый начальник охраны, она услышала, как он бьет Харитонова, который в ответ на хлесткие удары стал хохотать и орать еще громче. Он называл начальника мешком с говном и ручной мартышкой, предлагал ему сразиться, уверяя, что уделает его даже лежа одной рукой. Для Харитонова эти провокации были чем-то вроде разрядки, а начальник и вправду оказался глуп.
Каталку с Дашей поставили в самый угол лифта. Где-то позади совсем рядом, не унимался Харитонов, требуя у какого-то «недомерка» положенную ему сигарету. Его перестали бить, поняв, что этим только усиливают исходящий от него шум. Учитывая, что их ожидало, тактика Харитонова казалась Даше не такой уж безрассудной.
Лифт двигался бесконечно долго, в нем было тесно и душно, она ощущала запах пота и вкус меди во рту. Кусая губы в попытке унять очередной приступ дрожи, Даша услышала, как кто-то сказал, что двое других уже наверху. Значит, пятого так и не достали. Она попыталась ухватиться за это, но мысли путались, перескакивали на страшные образы скорого будущего. Находясь в нижнем блоке, она еще пыталась понять, почему Пустовалов не сумел позвать помощь, пыталась представлять мир, который встретил его, но теперь оставила эти попытки. Даже попытку представить его. Сейчас все это было неважным, совершенно неважным.
Через пропасть времени лифт, наконец, остановился, их невыносимо медленно провезли по коридору, потом стены расступились, гул голосов размножился и заиграл эхом. Даша вздрагивала всякий раз, когда ее каталку с силой толкали через какую-нибудь преграду, вроде провода под ногами. По скругленной галерее и густой тьме над головой, она узнала зал собраний. Она была тут однажды, наблюдала его сверху, при их неудачной попытке сбежать. Значит, казнь. Ее снова пронзил удушающий страх, отозвавшийся острым желанием обмочиться. Здесь было ветрено и прохладно – чувствовалось что пространство, с высоты казавшееся ей дворовой хоккейной коробкой в действительности гораздо обширнее. Изредка в зону видимости попадали лица охранников, везших ее каталку – все почему-то в черных масках и всё также избегавшие смотреть ей в глаза.
Лишь один человек прямо смотрел на нее – суровый мрачный старик с галереи на втором этаже. Она видела его прежде, кажется в девятом блоке – обыкновенный немой рабочий с правом свободного передвижения. Он казался ей выжившим из ума, но в его теперешнем «ястребином» взгляде сквозила какая-то отталкивающая осмысленность, без намеков не то что на сострадание, но даже на обузданную ненависть. Он смотрел на нее просто как на полено, недовольный тем, что полено слишком худое и не даст требуемого тепла. В этом взгляде не было жизни, а был только холод. Так смотрел бы возможно мертвец, сумевший бросить вызов самой жизни.