Впрочем, все это, даже немой старик виделось ей обрывочно, как в болезненном сне, а потом и вовсе исчезло, осталась только тьма над головой – реальная или в воображении. Она перестала слышать разговоры, шаги, и скрип колесиков каталки, в ее голове раздавались только глухие хлопки, напоминавшие взрывы газовоздушной смеси в неисправной духовке. Они заглушали все. Ее везли головой вперед прямо к источникам этих звуков. Кровь застучала в висках, Даша ясно ощутила, что в ее груди существует сердце, и оно способно болеть. Голова закружилась, она начала задыхаться.
Каталку резко развернули. В размытом полумраке мелькнуло знакомое лицо – красивое, молодое, но такое же напряженно-серое со сдвинутыми к переносице бровями. Катя была прикована к такой же каталке и в пролетевшую секунду тоже узнала Дашу. На мгновение их взгляды встретились, и, увидев в знакомом лице отражения тех же переживаний, Даше удалось взять себя в руки. Она сделала глубокий вдох и сумела удержать воображение от очередного скачка в будущее.
Каталка продолжала описывать широкий круг, но Даша уже утратила способность к адекватным оценкам. Ее зрение сузилось, будто она смотрела в трубку, в маленьком отверстии которой мелькали разрозненные детали чудовищной реальности: кусок металлической ванны, огнезащитное стекло, безрадостные лица за ним, видеокамеры, и, наконец, что-то невообразимо жуткое – тонкие изогнутые трубки, похожие на лапки гигантского насекомого с почерневшими соплами.
Даша моментально все поняла, и ей показалось, что на нее легла многотонная плита, она не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, хотя инстинктивно хотелось кричать и плакать. В поле зрения мелькнула еще одна тележка, она не смогла увидеть, кто лежит на ней – только сжатые в кулаки руки и стиснутые широкими браслетами запястья, закрученные толстыми рым-гайками.
Виктор, мелькнула мысль. Он молчал, как и Катя. И она еще держится, но как же тяжело ей это дается!
Рядом слышны негромкие голоса, из-за сгустившейся в напряженном ожидании тишины, ей удалось разобрать речь. Командуют двое. Им вторит третий – он хорошо интонирует, говорит четко в полный голос. Но в его речи слышна натренированность, возможно в другой обстановке она не так заметна, но сейчас вероятно он тоже чувствует себя неуютно.
Из скупых реплик, Даше удалось понять, что они спешат. Неприятную процедуру все хотели закончить как можно раньше, чтобы двигаться дальше. Сегодня важный день для всех. День Перехода. Через несколько часов после их казни, великий ковчег пристанет к берегам новой жизни. Кто знает, что сулит им грядущее утро. Может и впрямь – тот самый рай, о котором поют велеречивые певцы новых эпох – шанс все забыть и начать сначала. Ради этого можно вытерпеть несколько минут чужих страданий, можно зажать уши руками, чтобы не слышать воплей, покрепче прижать к носу зажим на маске, чтобы не вдыхать запах паленой плоти, и не поднимать взглядов за своим огнезащитным стеклом, чтобы не видеть сворачивающуюся кожу и кровавые испарения. В конце концов, и они ведь не агнцы божьи, а настоящие враги – те, кто посмели своей тягой к свободе посягнуть на систему, а значит и на священный ковчег, везущий всех к раю.
Они говорили, что следующая ночь будет уже другой. Для них она наступит, это главное. Но для Даши жизнь закончится в этот вечер. Спешка ей на руку, и значит вопить они будут хором, а не поодиночке. Тоненький капризный голосок это подтверждал, Даша поняла, что достигла самой низшей точки страха – оцепенения.
Каталку с Дашей завели в объятия «насекомого», над ней склонились шесть газовых горелок. Даша не смотрела на них, ее взгляд скользил по лицам людей за стеклом. Никто не смотрел в их сторону, кроме двух крепких военных с проседью в волосах. Они напомнили ей отца. Проецируя на них его закаленный характер, она знала, что они не отведут взглядов до самого конца, никто из начальства не должен усомниться в их силе и преданности. Они будут смотреть, как горит ее лицо с глазами-льдинками. Даша очень не хотела, чтобы они видели ее плачущей, но почувствовала, что уже не может держать себя в руках. Она закрыла глаза.
Справа шумел Харитонов, все еще выдавливая из себя хохот и понося ругательствами всех вокруг, включая важных начальственных чинов за стеклом. Но никто не умолял, не скулил и не плакал. Даша понимала, как это невыносимо трудно и испытывала даже нечто вроде гордости за своих друзей.