Друзья сидели на врытых в землю покрышках и ели свежий хрустящий черный хлеб, который купили на выпрошенные у электрика деньги.
Тут из-за дома на них выбежал возбужденный Филька – добрый пацан, любивший в одиночку шляться непонятно где.
– Вы че не слышали, – уставил он на них круглые глаза.
– Что такое? – Удивились Гарик и Вадик, поняв, что произошло явно что-то значительное, раз Филька от возбуждения позабыл даже попросить их поделиться хлебом.
– Там людоеда поймали!
Пришел черед их удивлению.
– Того самого?
Филька кивнул.
– Где?!
– За двадцатым на можайке!
Парни сорвались с места и побежали к указанному месту. Еще издали они увидели милицейские машины и толпу, нагло протиснувшись через которую, оказались в «первом ряду». На обочине возле «копейки» в окружении милиционеров лежал высокий, даже длинный мужчина в наручниках, с окровавленным лицом, а рядом в луже плавала советская фетровая шляпа.
Гарик и Вадик долго смотрели на него с удивлением. В таком возрасте немногое нужно, чтобы чему-то удивиться.
Старик – все такой же старый, со скоростью, которой позавидовали бы молодые, в четыре шага преодолевает лестницу и врывается в спальное помещение на втором этаже. Пробегает мимо ревущей в полный голос девчонки и бросается к окну. Окно закрыто. На подоконнике лежит розовый бумажный колпак и два черствых овсяных печенья. Старик хмуро оглядывает их и оборачивается к девчонке. Та смотрит на него и пытается что-то сказать сквозь слезы:
– Он… он… он…
Старик кивает. Он понимает ее.
Она поднимается в комнату на чердаке, в руке – то самое яблоко. Распахнув дверь, она видит, что он сидит на подоконнике и хохочет. Злость тут же отступает. Пускай и разыграл он ее, но хотя бы сам не пропал.
– Ну, ты и трусишка, – говорит она.
Он совсем не обижается.
– Там была баба яга.
– Ты веришь в детские сказки?
– Я серьезно. Такая с белыми волосами и злющая! – Заговорщицки шепчет он с подоконника, вертя в пухлых руках игрушечного кролика.
Она смеется.
– Да это же соседка, баба Ева. Ты что никогда ее не видел?
Он качает головой, становясь на мгновение серьезным, и его лицо от этого становится еще смешнее.
– Ты получила, что хотела, – кивает он на яблоко в ее руке.
– Хочешь попробовать?
– Нет, это твоя добыча, – со взрослой серьезностью говорит он.
– Давай пополам. Оно сладкое.
– Да?
– Тут где-то был ножик. – Она оборачивается к коробкам.
– Ножик? – Настораживается он.
– Да, складной.
– Складно-о-ой?! Чур мой!
– Нет, мой! – Она бросается к коробкам, слыша сзади, как он спрыгивает с подоконника.
Она охвачена азартом победить в битве за ножик, но в первой коробке только газеты, она бросается ко второй, и останавливается, понимая – что-то не так.
Кроме однократного стука его ботиночек, топота ног больше не слышно. Она оборачивается – его нет. Спрятался, думает она. Вот хитер! Но обходя крохотную комнатку, она постепенно понимает, что прятаться тут особо негде. И чем яснее осознание того, что его здесь нет, тем грустнее ей становится.
Она заглядывает в старый шкаф, раздвигает пыльные коробки, выглядывает за дверь и даже решается позвать его странным именем:
– Амфатн!
Но его нигде нет. Она думает, что если он не появится, то очередной долгий день ей предстоит провести в одиночестве и от этой мысли ей становится совсем грустно.
Бравурный голос телеведущего в котором уже тогда угадывалась интонация Парфенова в который раз поет дифирамбы мастерству пилотов, сумевших посадить самолет с отказавшими двигателями. Таких случаев было всего несколько в мире, и вот один из них только что произошел в России. Пилоты виртуозно уводят самолет от падения в Черное море, он посажен на шоссе. Все пассажиры живы и почти все здоровы.
Истерический тон, усиленный чрезмерной громкостью телевизора дополняют кадры, которые Даша видела уже десятки раз: съемка с вертолета, как огромный самолет стоит посреди шоссе. В старых кадрах мелькают одни и те же лица спасенных пассажиров и ее еще живая мать в профиль, которая склонилась над кем-то. Над кем – не видно, но Даша знает, что это маленький Макс.
В этот момент, Даша, стараясь не привлекать к себе внимания, встает и выходит на остекленную лоджию, подышать свежим воздухом. Вид за окном не очень – до боли знакомый крошечный двор с четвертого этажа, и Даша смотрит через стекло в комнату – на свою семью.