— Боюсь, у вас нет выбора.
«Я знаю! — хочет крикнуть Юдей. — Я не дура и прекрасно тебя поняла! Мой выбор: либо стопроцентно погибнуть от лап чудовищ, либо попытаться научиться с ними сражаться. И всё. Никаких альтернатив!»
— Я могла бы уехать.
— О, да! — чуть ли не кричит Мадан. — Вот только куда? Мы навели о вас справки. Восточная Великая империя вас не примет, а недавно они заключили какое-то хитрое соглашение с Западной, так что и туда вам ход закрыт. Остаются Острова, но мы-то с вами понимаем, что вы уже через неделю завоете с тоски, а через две — кончите жизнь самоубийством.
— Вы не…
— Юдей, психологический профиль — не такая сложная штука, особенно, если у тебя под рукой нескольких первоклассных специалистов, — Мадан вновь меняется, верхняя часть лица подходит расчётливому тирану, а нижняя — цирковому клоуну. — Мой вариант событий, уж простите за каламбур, самый вероятный. Но я предлагаю вам альтернативу, прямо здесь и сейчас. Становитесь охотником. Ведь вы не только будете рисковать собой, Юдей. Вы же учёный. Как думаете, чем занимается специальная лаборатория по исследованию мэвра? М?! Мы изучаем другой мир, Юдей! Другое пространство! Представляете? Вы только можете себе это представить?!
Она не может. Она вообще уже ничего не может и хочет только, чтобы Мадан поскорее ушёл. Будь её воля, она бы вообще никогда больше с ним не встречалась.
— Невероятно…
— Вот именно! Невероятно, невозможно, немыслимо. Но прямо здесь, у нас, на последнем этаже — настоящее окно в другой мир. Величайшая из возможностей, которая выпадает на долю учёного. Да, вы — археолог, но что мешает вам стать первым в мире неологом? Юдей, ведь вы понимаете, что рано или поздно…
«Меня покупают?»
— … нам придётся выйти из тени. Скрывать такой феномен от всего Хаолама — кощунство. И мы обязательно это сделаем, но только тогда, когда убедимся, что мэвр не представляет для нашего мира серьёзной опасности.
— К чему вы ведёте?
— Научные работы, монографии, трактаты, сборники эссе. Вы можете стать пионером новой науки, защитником города, посвящённой в величайшую тайну Хаолама. Разве это не щедрая компенсация за нашу ошибку?
Юдей не чувствует ничего, кроме усталости. Энергия, хлынувшая в неё пять минут назад, иссякла и только сейчас она понимает, что резервов больше нет, что она выжата и выпотрошена. Она всё. Слова Мадана полны смыслом, но не затрагивают её душу. Всепоглощающая серость медленно пожирает окружающий мир и Юдей знает, что у неё совсем немного времени.
— Мадан, чего вы от меня хотите?
— Чтобы вы сказали «да». Поверьте, нам всем будет легче, если мы буд…
— Да.
— Что?
— Да. Я согласна.
— На что?
— На то, что вы предлагаете.
— Но…
— Мадан. Пожалуйста.
Что-то в её голосе заставляет директора замолчать. Юдей смотрит на него, но Мадан понимает, что она вряд ли его видит. Много ли толку с такого согласия? С другой стороны, у него ведь есть свидетели, важные свидетели, и это главное. Даст Элоим, Юдей не будет артачиться и не откажется от своих слов завтра.
— Простите мою бестактность, Юдей. Отдыхайте.
Новоиспечённая охотница откидывается на подушки, закрывает глаза и засыпает быстрее, чем Мадан успевает встать со стула. Несколько секунд директор довольно смотрит на Юдей, кивает зеркалу и уходит прочь.
>>>
— Согласие получено, — рапортует воздуху Реза. Он не отрывал взгляда от стекла с начала разговора и что-то чиркал в блокноте. Твердолобость ибтахина неприятно удивляет Хак.
— Ипор, не будь придурком. Девочка только-только пришла в себя, а наш дрожайший накинулся на неё, как петух на курочку. Если это согласие, то можешь прямо сейчас заколачивать меня в гроб и хоронить заживо.
Охотница поворачивается к Резе и неожиданно для себя натыкается на жёсткий, словно кирпичная стена, взгляд. Хак догадывается, что начальник ибтахинов особо не жалует иноземцев, иноверцев и прочих «ино», но настолько открытую холодную ненависть она видела лишь однажды, и то существо едва ли можно было причислить к человеческому роду.
— Что-то не так?
— Директор прислал нас, чтобы мы засвидетельствовали полученное согласие. Согласие прозвучало.
Обстановка в комнате быстро накаляется. Хак не любит, когда с ней обращаются как с дурой и марионеткой, а Реза, судя по всему, решил не просто дёрнуть за все ниточки разом, но ещё и выставить это как исполнение своего долга.
«Цонов сын», — думает Хак и встаёт.
— Если у тебя нет мозгов, это не моя проблема, — говорит охотница и направляется к выходу, но Реза не торопится уходить с дороги. Хак смотрит на него долгим взглядом кота, столкнувшегося с обнаглевшей мышью.
— Вопросы?
— Кажется, ты забываешь своё…
— Ипор, цепной пёс тут ты, но даже собаки понимают, когда хозяева их обманывают. Хочешь верить в «полученное согласие»? Верь. Но меня заставлять не надо.
Ибтахин молча разворачивается, забирает со стола блокнот. Хак замечает движение задолго до того, как Реза начинает его делать.
«Грёбанный дилетант».
Ручка замирает в миллиметре от зрачка ибтахина. Сам он дышит сквозь зубы из-за того, что его кисть выгнута под неестественным углом. Если прислушаться, можно услышать лёгкое похрустывание.
— Сколько ещё раз мне нужно отделать тебя, чтобы ты наконец-то понял? Можешь вылизывать ему задницу сколько хочешь. Согласия не было. И если девочка захочет уйти, я её держать не буду.
Хак отпускает ибтахина, тот падает на колено, цедит что-то неразборчивое и растирает кисть. Охотница замирает у двери.
— Когда кизерим её укусил, выбора у неё всё равно не осталось. А у тебя он был всегда, Ипор. И почему ты стал такой сволочью?
Оба наблюдателя покидают комнату. Реза закрывает дверь, и под бренчание замка Юдей на секунду просыпается, обводит осоловелым взглядом палату, переворачивается на другой бок и вновь засыпает.
Глава 7
Три дня Юдей проводит в смутном ощущении, что её обманули. И крупно. Ей уже приходилось бывать жертвой мошенников и тогда чувство было похожим.
«Почему я согласилась?» — вновь и вновь спрашивает Юдей, а находя ответ, тут же бежит от него, не желая признавать часть своей натуры. В конце концов, кто она такая? Всего лишь человек.
«Уже нет, — грустно думает Юдей. — Хотела быть не такой как все? Получай».
Основное занятие пациентки — наблюдать за тем, как медсёстры меняют повязку на её руке дважды в день. Бинты присыхают намертво, несмотря на густой слой лиловой мази, которая неимоверно жжёт и заставляет Юдей поскуливать от боли Когда медсестра выходит из палаты, она сворачивается клубком, свешивает руку с кровати и старается не тревожить её. Несколько раз Юдей думает о том, чтобы отрезать руку. Или отрубить. Ей снятся сны: в первый раз конечность отсекают топором, во второй — большим кухонным ножом. Просыпаясь, она ненароком трясёт или шевелит перевязанной рукой и та вспыхивает новым приступом боли.
На третий день Юдей даже привыкает и перестаёт обращать внимание на жжение. Куда сильнее её донимает одиночество. Хэш Оумер так и не появляется, доктора на ежедневном осмотре что-то бормочут под нос, а если и говорят с ней, то отделываются общими фразами. Заходит Мадан Наки, но его женщина не выносит. Он кажется Юдей ненадёжным, а в чём-то даже опасным: много слов, много мелких движений. Она устаёт от директора в первые пять минут, а он остаётся ещё на полчаса, чтобы «не дать гостье заскучать».
«Я пленница, а не гостья», — думает Юдей, но продолжает улыбаться и делает вид, что слушает Мадана. В бесконечном словесном потоке она часто слышит незнакомые термины и слова, явно относящиеся к СЛИМу, но не просит их пояснить, потому что до последнего отказывается верить, что её «да», сказанное под давлением и в состоянии крайнего изнеможения, окончательное.
«Я ещё смогу отказаться», — думает она и представляет, как вернётся домой, бросит пальто на крючок, сядет на кухне. Кашива, как обычно, будет помешивать что-нибудь ароматное в кастрюльке и попросит её рассказать о том, как прошёл день. За тихой беседой и ужином Хагвул незаметно и мягко укроет ночь, и, засыпая, Юдей подумает: «А не так всё и плохо».