— Я не желаю знать о том, что они делали с тобой, сынок.
— Отец, они не…
— Сын, я чувствую твою боль и догадываюсь, что эти существа притворялись, чтобы запутать тебя. Возможно, ты даже отравлен жалостью, а то и любовью к ним, но поверь, они — настоящие чудовища.
— Отец, ты не…
Хэйрив показывает жест, в котором Хэш читает намерение показать что-то ещё. Гигант кивает, хануал Хэйрива опутывает его сознание. Перед глазами появляются картинки.
Оказывается, кизеримы не умирают в тот момент, когда уничтожаются их сердца или головы. Меркнет сознание, но лимфа некоторое время остаётся активной и микнетавы могут видеть, даже сквозь кхалон, то, что происходит с их питомцами.
— Бадои, неразумные обитатели Тебон Нуо, могут быть опасны, и мы часто обуздываем их порывы с помощью хасса-абаб, но они остаются живыми существами. Люди разделывают их, перерабатывают, превращают в машины, в топливо, в инструменты. Ни одно живое существо не заслуживает того, чтобы им пользовались так.
— Но они опасны! Они вторгаются в наш мир, убивают людей.
— Они голодны и напуганы…
— Никто этого не знает. И не видит!
— Достаточно лёгкого прикосновения хануала, чтобы…
— У людей нет хануала.
Хэйрив замирает. Ветер, пришедший неведомо откуда, поднимает полы его плаща и хлопает ими, так что старик становится похож на диковинную страшную птицу. Хэйрив улыбается, и Хэш замечает длинные клыки. Прямо как у него самого.
— Что?
— У них нет ничего, хотя бы отдалённо похожего на хануал. Люди умеют… представлять, что чувствуют их сородичи, называют это эмпатией, но это ненадежный инструмент…
— Как же они общаются?
— Словами. Жестами. Едва заметными движениями тела и лиц.
— Как примитивно, — тянет Хэйрив, отворачиваясь от сына. Ветер стихает, но полы плаща остаются висеть в воздухе, словно их поддерживают чьи-то невидимые руки.
— Отец…
— Как ты их назвал?
— Люди. Они зовут себя людьми.
— Что ж, сын мой. Ты облегчил мне задачу. Я и не думал, что люди сродни бадоям, хоть и похожи строением на нас. Это всё упрощает…
— Отец, что ты задумал?
— Крепись, Акхи. Время Вызволения грядёт. Мы обрушимся на бурден, сокрушим людей и вернём тебя дом…
Хануал Хэша проникает сквозь защиту Хэйрива одним дерзким, непредсказуемым движением. Микнетавы, в большинстве своём, на такое неспособны. Скользнув вдоль щупа Хэйрива, хануал Хэша прошивает затылок отца и начинает транслировать все воспоминания гиганта о Хаоламе. Детство, СЛИМ, Хагвул. Йоним Гон, Хак Арева, Юдей…
Образ женщины неожиданно бьёт и по самому Хэшу. Он чувствует в груди покалывание и теплота разливается вокруг него, хануал наполняется золотистым свечением и в голове охотника всплывает тот день, когда Юдей напала на ибтахинов. Опасная и хрупкая одновременно.
«Что это?»
— Мерзость! — рявкает Хэйрив, разрывая связь. — Люди во много раз хуже бадоев. Они использовали лимфу, чтобы создавать выродков! А значит заслуживают уничтожения. А что касается тебя, Акхи…
Отец подходит и берёт сына за руку.
— Ты отравлен. Я никогда не прощу их за то, что они сотворили с тобой, но ещё не поздно. Микнетавы признают тебя не только моим возвратившимся сыном, но и своим будущим королём. Чего бы мне это не стоил. Ждать осталось недолго.
Глаза Хэйрива вспыхивают багровым светом. Он нехотя отпускается руку Хэша, кивает ему и взмывает вверх, словно бы никакого притяжения нет, да и комнаты тоже. Гигант запрокидывает голову, но вместо потолка или неба видит только черноту и дрожащие очертания голубого светящегося шара. Он снова в чёрной воде, снова не чувствует своего тела.
«Отец, зачем тебе это?»
И тут же нагоняет следующая мысль.
«Это всё было по-настоящему?»
Хэш прислушивается к себе. Кодо тихонько нашептывает ему что-то, что он ещё не в силах понять.
«Это не сон».
Но охотник по-прежнему в западне. Он пытается проснуться, но у него не выходит, пока он не вспоминает о Юдей. Одна мысль о ней наполняет его странной силой, открывает неведомый щедрый источник в глубине сердца. Хэш ничего подобного не испытывал никогда в жизни. Это радует и пугает одновременно. К телу медленно возвращается чувствительность.
«Нужно выбираться».
Думает Хэш и вновь смотрит на голубой шар. Он далеко, но теперь микнетав чувствует в себе силы доплыть до него.
>>>
— Бей! Бей, я говорю!
Юдей сгибает кисть под немыслимым углом и пытается нанести ударить тренировочным шестом, но тут же получает по руке, палка с грохотом падает и скачет по деревянному полу. Рассечённая костяшка набухает кровью, тоненький ручеёк скользит к ладони, а с неё, мелкими рубиновыми каплями, падает на пол.
— Сколько раз я тебе говорила…
— Из этой позы ударить невозможно! — перебивает Юдей, и тут же получает тычок в рёбра. Кость хрустит, но к этому звуку, ощущениям и боли начинающая охотница привыкла. Теперь всего лишь пол дня дышать с трудом.
«Это если Хак закончит тренировку сейчас».
— Видишь?! Возможно!
Хак стоит прямо, на её лбу ни капли пота, хотя она прыгала, бегала, перекатывалась и атаковала едва ли не больше, чем Юдей. На смуглой коже женщины полно синяков, левая скула заплыла, блуза порвана в нескольких местах, потемнела от пота и алеет свежими пятнами крови. Одежда Хак в полном порядке, лишь губы кривит презрительная усмешка. Прихрамывая, Юдей подходит к кханиту и, пересилив себя, нагибается.
— Вижу, — говорит ученица, и в тот же момент прыгает вперёд, в перекате подхватывает учебный кханит и пытается широким ударом сбить наставницу с ног, но та легко уворачивается и наотмашь бьёт выскочку по лицу. Юдей коротко вскрикивает. Почти рычит.
— Нос не дорос до подлых трюков, — бросает пожилая охотница. — На сегодня хватит. Встретимся завтра.
Юдей растягивается на полу, даёт волю стону, рвущемуся из груди. Испытание у кхалона, конечно, бесчеловечно, но ежедневные тренировки с Хак едва ли отличаются от нити, сжигающей запястье до тла.
Доселе Юдей никогда не занималась единоборствами, потому первую неделю не вылезала из госпиталя, а Хэшу приходилось вести уроки прямо в палате. Каждое утро, в течение трёх часов, Хак, не сдерживаясь, избивала её. Она демонстрировала стойки, движения, особые техники уклонения, похожие на авангардный танец, объясняла что и почему делает, но Юдей казалось, что в основном наставница просто лупит её. Начиналось занятие с лёгких тычков и выпадов, — от них оставались синяки, — но чем хуже справлялась ученица, тем больше распалялась наставница. В какой-то момент она начинала бить так, что ломались кости и лопалась кожа. После первой тренировки Юдей даже не смогла дойти до госпиталя: кое-как доползла до пропускного пункта и там, под настороженными взглядами ибтахинов, дожидалась медицинскую бригаду. Больше всего юная охотница хотела потерять сознание, но оно не покидало её ни на секунду. Во время второй тренировки Юдей решила воспользоваться преимуществом и пустила в ход наросты на пальцах. Хак пришла в такую ярость, что Хэшу пришлось вмешаться, иначе наставница убила бы её. Единственный раз Юдей получила небольшую передышку, и то потому, что кожа на её спине напоминала плохо перекрученный фарш, а ноги, сломанные в четырёх местах, не успели срастись к следующему утру.
Шагов не слышно, а вот свист, с которым палка рассекает воздух, вполне, потому, ещё не открыв глаза, ученица перекатывается в сторону. Кханит врезается в паркет. Юдей открывает глаза и мгновенно оценивает ситуацию: Хак, палка, опасность!
Ещё недавно она возмутилась бы и пропустила удар, но теперь враз отбрасывает лишние чувства, смотрит на наставницу и ждёт, пока та выдаст будущее движение. Хак замирает, как истукан. У Юдей нестерпимо жжёт в боку, колет в груди, булькает в лёгких. Каждый вдох отзывается болью.