Ещё в полёте он понимает, что жестоко просчитался. Движение медленное и простое. По сути, это самоубийство, осталось только выбрать: умереть сейчас или спустя несколько секунд. Два из трёх лезвий всё равно достанут его, как бы он не извернулся.
«Я иду — думает он и улыбается. — Хак, отец, Юдей».
Дверные створки с грохотом распахиваются, чудовище поворачивает голову, отвлёкшись на долю секунды. Несмотря на всю мощь трансформированного разума, ей требуется время, чтобы включить новые переменные в просчитанные схемы. Заминки хватает, чтобы Хэш врезался в чудовище и повалил на пол. Юдей наугад бьёт паучьей конечностью и достаёт Хэша дважды: в живот и в голень.
Вбежавшие микнетавы накидывают на монстра тяжёлые сети, в которых оно запутывается, продолжая биться в приступе неконтролируемой ярости.
— Акхи. — Вперёд выступает низенький микнетав в балахоне лилового цвета. — Это существо убило твоего отца и едва не добралось до тебя. Какая трагедия…
— Нет, — резко прерывает Кушашу Хэш. — Это не трагедия. Я убил Хэйрива. А ты должен помочь ей, как и обещал.
Под капюшоном блестят зелёные глаза, напоминающие охотнику два грязных изумруда. Кушаша стар, но крепок настолько, что самолично берётся за сеть и тащит рычащее и клокочущее чудовище в сторону выхода.
— Погибнет она — погибнешь ты! — кричит Хэш вдогонку. Кушаша, не останавливаясь, поднимает руку и машет в ответ. Гигант улавливает шепотки, складывающиеся в непонятные ему слова: бекедами хаким. Он хочет спросить, что это значит, но мир, вдруг, предательски погружается во тьму.
Глава 21
Хэш не знает, сколько проходит времени. Из небытия его вырывает тихий голос.
— Акхи, — зовёт Оней.
Охотник рывком садится на кровати и сталкивается с предводителем мятежников. Пустота внутри начинает заполняться, и первым чувством становится удивление от того, что такая фигура свободно разгуливает по резиденции его отца.
«Бывшей резиденции», — поправляет себя Хэш. Тут же возвращаются воспоминания и чувства, снося хлипкие плотины. Внутри появляется тугой жгут, который невидимые руки вины закручивают всё сильнее. Трудно дышать. Гигант отворачивается. Делает два глубоких вздоха.
Взгляд скользит по стенам, краешком сознания Хэш узнает комнату Хэйрива, в которой совсем недавно рассказывал отцу о своей жизни в Хаоламе. Светлые стены, тёмный холодный пол. Ложе твёрдое, но кто-то накрыл Хэша тяжёлым одеялом. Впрочем, он всё равно дрожит.
— Сколько… сколько прошло времени?
— Сутки.
— Почему я… здесь?
— Ты новый король Тебон Нуо, Акхи. Единственный наследник Хэйрива.
Хэш пытается встать, но тело плохо слушается. Живот пронзают острые иглы, а стоит поставить ноги на пол, присоединяются болезненные щелчки в коленях и тянущая боль в бедре. Охотник не ожидал подобного. Он вообще не помнит, что его ранили. И кто его ранил.
— Что с Юдей? — спрашивает он, всё ещё не поворачиваясь к Онею. — Её… её увёл, — мозг подсказывает: «утащил», но гигант игнорирует его, — не могу вспомнить имя…
— Кушаша.
— Да! У него получилось?
— Я не знаю.
— Кто он такой? Бек… бекедами хаким?
— Да. Это один из родов микнетавов. Они… исследуют мир…
— Учёные?
— Да, учёные, но без оков.
— Каких оков?
— Кажется, в мире людей это называется мораль?
Хэш тяжело встаёт. Оней хочет помочь, но гигант останавливает его взмахом руки и делает шаг сам.
«Тяжело», — думает он. Ноги трясутся, боль волнами расходится по всему телу. Он пытается сжать кулак, но пальцы едва сгибаются. Руки вообще выглядят чужими, как будто принадлежат другому существу.
«Но они твои», — беспощадно замечает мозг, и Хэш, как бы ни хотел, не может возразить ему. Этими самыми руками он убил отца и обрёк на эксперименты Юдей, хотя думал только о том, как защитить Хагвул.
«Хагвул, — вспыхивают отдельные мысли. — Война».
— Акхи, — говорит Оней, — тело Хэйрива готово к хоно.
— Хоно?
— Погребению.
Хэш поворачивается слишком быстро. Его ведёт, он инстинктивно делает шаг и внутри тела рождается пламя, сжирающее большую часть сил. Гигант стискивает зубы, ему кажется, что он вот-вот упадёт, но через мгновение всё приходит в норму. Только пот стекает по лицу, а челюсти ноют от напряжения.
— Вы собираетесь… оказать ему почести? После того, что он сделал?
Оней продолжает смотреть на Хэша так, как будто он констатировал факт, а не задал вопрос. Будь у военачальника хасса-абаб, они могли бы объясниться быстрее, но Хэшу приходится полагаться только на слова человеческого языка, а большая часть понятий у микнетавов и людей не совпадают. Различаются контексты.
Пауза затягивается.
— Прости, Акхи, но я не понимаю тебя.
— Хэйрив — безумный тиран.
— Да.
— Почему вы собираетесь воздать ему почести?
— Потому что хоно — удел великих, Акхи. Хэйрив был велик, хоть и страшен.
Хэш кивает для того, чтобы не продолжать разговор. Он был бы рад, если бы обряд провели без него, но, как наследник и, что важнее — сын, он должен присутствовать.
Пока Оней говорит об этом, Хэш пытается найти себя среди вороха мыслей, забивших голову. Юдей, Хэйрив, убийство, Хагвул, осада. Что он должен делать? Где быть? И должен ли быть вообще, после того, что совершил?
— Прости, что? — спрашивает Хэш, когда понимает, что Оней повторяет один и тот же набор звуков в третий раз.
— Тебе нужна помощь?
— Нет… Да.
Оней исчезает, а через несколько секунд появляются незнакомые Хэшу микнетавы в белых балахонах. Прежде всего они лепят к его ранам лиловые, остро пахнущие листья, кожа немеет под ними, а боль уходит. Одежда плотная, словно бы за порогом Маоца наступила зима: толстая рубаха и штаны, сверху подобие халата, который перевязывают широкими поясами, расшитыми чем-то вроде тусклого серебра. Хэш знает, что микнетавы в белом не разговаривают друг с другом даже мысленно, поэтому и он не решается нарушить целомудренную тишину. Ему подносят чашу с питьём, и от густого сладкого напитка Хэшу становится чуть теплее.
Коридоры Маоца петляют, цитадель бывшего деспота будто мстит тому, кто лишил её хозяина. Охотнику мерещатся багряные отблески. Они повсюду: на стенах, полу, одежде, в зрачках микнетавов, что встречаются на пути. Беспробудный тоскливый холод наполняет гиганта изнутри, так что пропадает всякий эффект от питья и одежды. Хэша колотит мелкой дрожью. Откуда-то появляется назойливый писк в ушах.
Реальность в глазах охотника распадается на отдельные, несвязанные друг с другом сегменты. Он шагает сквозь пустоту, зачерпывая ладонями трескуче-песочное ничто, и зажёвывает тьму, наполняющую внутренности. Мерзкий запах лезет в ноздри, словно паразит в поисках нового пристанища. Кажется, что им и дышать-то невозможно, но лёгкие, хоть и со скрипом, но справляются. Хэш стремительно погружается на дно и там, из глубины чёрной впадины, к нему взывает не голос даже, но присутствие или ощущение или эмоция, которую охотник не может разобрать, но которая исподволь выворачивает его подсознание наизнанку.
— Акхи, — произносит кто-то совсем рядом, и охотник приходит в себя. Он стоит за пределами Маоца, у высоких узких ворот незнакомого ему входа. Оней кладёт руку ему на плечо, и Хэш фокусируется на глазах соратника.
— Пора, — говорит он.
Они становятся во главе длинной процессии. Впереди носильщики с телом отца, завёрнутым в плотную чёрную ткань. Пространство вокруг наполняет лёгкий гул, в котором, если прислушаться, можно узнать древнюю песню скорби, одинаковую во всех мирах. Она пронизывает колону насквозь и даже Хэш, не до конца оправившийся от видения, чувствует трепет перед смертью.
Место погребения оказывается неожиданно близко.
Где-то вдалеке виднеются густые кроны Семол Ден. Древний лес возник как кладбище великих героев и защитников, и, спустя века, обратился в непроходимую чащу, в глубине которой мятежники свили себе гнездо.
Короля хоронят в тени Маоца. Венец чудовищного правления откидывает густую длинную тень, цвета, и до того блёклые, превращаются в оттенки серого.