— Тмикха! — рявкает Сойям, подходя ближе. Он несколько раз стреляет в сторону и продолжает ковылять к инженеру. Фади водит головой из стороны в сторону, смотрит на то, как ассистент, почему-то одной рукой, засыпает в рот Лентяю порцию корма. Хруст, крики, грохот.
— Тмикха!
Бесконечный круговорот бесконечной смерти. Руки не слушаются, Фади вообще кажется, что эти отростки принадлежат не ему. Лишить кого-то жизни так просто. Тело будто чужое. Тогда кто он? Его пленник?
— Тмикха!
Пощёчина настигает Фади в тот момент, когда окружающий мир погружается в темноту закрытых век. Инженер отшатывается назад. Стопа натыкается на что-то мягкое и, тихо ухнув, Фади падает, царапая ладони мелким каменным крошевом. Подняв глаза, мандсэм видит разъярённую маску древнего воина, склонившуюся над ним.
— Заряжайте и стреляйте по готовности. Стреляйте, пока можете. Приказ ясен?
— Я…
— Приказ ясен?!
— Да… да.
Ещё несколько долгих секунд холодная глубина тёмных, почти чёрных глаз Сойяма изливается прямо в глазницы Фади. Он думает, что никогда прежде не видел таких глаз, а потом накатывает пульсирующая в щеке боль и инженер, отчасти, приходит в себя. Он тяжело поднимается, скользит взглядом по обезглавленному трупу содэжур и убитому ассистенту. Кожа Лентяя темнеет, он втягивает большими ноздрями пропитанный смертью воздух и скалится. Фади давит на затылок тцаркана и ослепительная голубая молния взмывает в воздух.
— Помоги мне. — В голосе инженера не хватает эмоций. Оставшийся в живых ассистент, раненный, как оказалось, в плечо, ковыляет к своему наставнику. Вместе они поднимают труп восходника и тащат его к пасти Лентяя.
— Мар…
— Тцарканы — хищники, — бесцветно поясняет Фади, будто стоит перед доской в учебной аудитории. — Наш корм всего лишь приемлемая замена.
— Но это опас…
— Мы на войне.
Вдвоём, кряхтя и рискуя упасть, Фади и ассистент переваливают тело через бортик. Труп падает далеко, но Лентяй, уловив запах, изгибается, впивается в руку восходника зубом и подтаскивает к себе. Фади наблюдает за бледнеющим ассистентом. Внутри инженера — пустота.
Под смачный хруст, шкура тцаркана быстро наливается багрянцем.
>>>
Залпы следуют один за одним, защитников слепит, порывы ветра едва не уносят их прочь. Кажется невозможным, что бухту заполнят лодки. Длинные, с хищным носом — они стремительно двигаются к заваленной пристани. При желании, можно разглядеть лица тех, кто решил взять Порты штурмом: сосредоточенные и напуганные.
То и дело где-то вспыхивает гриб поднятой в воздух воды и несколько лодок исчезают в густом облаке дыма. Но их слишком много. Как и ожидалось, основные силы врага идут по самому короткому пути — в Доки. Новые лодки всё проникают и проникают в бухту, на баррикадах начинается стрельба, но захватчики неумолимо двигаются, и вот первые рукопашные схватки вспыхивают на твёрдой земле.
— Держать, сукины дети! — кричит офицер Ополчения, и тут же падает, сражённый шальной пулей. Алаван с Кавадой оказываются рядом. Старшей Боевоей Сестре достаточно одного взгляда на кровавую дырку в глазу мужчины, чтобы покачать головой и двинуться дальше. Алаван замирает. Первый увиденный ею труп. Она представляла себе, как это будет, но реальность оказалась куда более пугающей. Кое-как она отмечает про себя ушедшую жизнь, поднимает и идёт дальше.
Лицо Кавады в гуще боя меняется. Вечная хмурая складка на лбу разглаживается, а на тонких, некрасивых губах появляется лёгкая полуулыбка ангела, спустившегося с небес принести утешение и сопроводить тех, кто покидает этот мир. Её кожа будто светится изнутри. Те, кто видят её перед смертью находят покой и с готовностью принимают свою участь.
Бой кипит чуть впереди, но пули свистят над головой, люди прячутся в низкие укрытия, перезаряжают винтовки. Тут и там защитники падают: одни кричат, другие стараются отползти в укрытие, третьи бьются в конвульсиях, пока не замирают навсегда.
Алаван дрожит всем телом и дышит через раз. Она привыкла к тому, что её организм всегда беспрекословно ей подчиняется: пальцы ловко вяжут узлы и перебирают вещи в сумке, плечи выдерживают огромный для такой девушки вес, ноги держат по много часов. Но сейчас оно отказывается повиноваться. Алаван будто работает с неисправным, ржавым инструментом, который ещё вчера был новеньким и блестящим. Девушка смотрит на Каваду, которая скользит от укрытия к укрытию, склоняется над ранеными и оказывает помощь быстро, словно вокруг не стреляют и не умирают. В голове не укладывается, как можно оставаться такой спокойной.
— Ложись!
Алаван замечает вспышку, и тут же сильная рука Кавады притягивает её к земле. Очередной голубой шар вспухает где-то за пределами бухты и на несколько секунд все глохнут. Поле боя замирает. Стоит первому сиянию пройти, Кавада тут же встаёт и одним рывком втаскивает в укрытие крупного мужчину. Его лицо посерело, усы намокли и слиплись от крови, но он в сознании и держится, даже улыбается Боевым Сёстрам. Кавада быстро осматривает его, натыкается на ремень, перетянувший рану. Солдат и сестра встречаются глазами и, кажется, понимают друг друга без слов. Кавада ослабляет ремень и немного свежей крови выплёскивается на и так тёмную брючину.
— Надави здесь, — говорит она Алаван, и девушка подчиняется, борясь с непрекращающейся дрожью. Кавада затягивает жгут, достаёт из сумки бутылёк, зубами вынимает пробку и щедро поливает рану. Солдат шипит сквозь стиснутые зубы.
— Спасибо. Идите, до палатки как-нибудь доползу.
Кавада кивает и тут же переходит к следующему.
— Вы… вы уверены?
— В первый раз? Держись товарки, тогда точно ещё свидимся.
Алаван не совсем понимает, что тот имеет ввиду. Подняв голову, она оглядывается и видит, как Кавада поднимает на плечо ополченца с оторванной рукой. Саму рану не видно за лохмотьями куртки, но девушку прошибает холодный пот.
«Она вообще человек?»
Что-то падает рядом. Алаван не успевает даже повернуть голову: кто-то со всей силы толкает её в сторону, а через секунду грохочет взрыв.
Дезориентированная, Боевая Сестра пробует подняться. Ноги не слушаются. Лицо печёт и что-то стекает по нему. Алаван утирается тыльной стороной ладони и с нарастающей паникой разглядывает алую кровь. Кто-то сильный хватает её за шкирку и бросает под защиту толстой стальной пластины, поднятой на ребро.
— Сиди! — рявкает грубы голос, по металлу барабанят выстрелы. Алаван во все глаза смотрит на огромного лысого человека, чья кожа, из-за татуировок и пороховой гари, стала иссиня-чёрной. Ей доводилось слышать о некоторых бандитах, что занимались только убийствами. Часто, чтобы отвести от себя гнев жертв, они прибегали ко всяким ритуалам, амулетам и прочей сверхъестественной чепухе. Спасший её мужчина выглядит как один из таких убийц.
Град из пуль кончается, бандит наклоняется к девушке и тянет пустую пятерню.
— Бинтов дай, сестра, — просит он. Ладонь спасителя грязная, в тёмные пятнах. Алаван перебирает сумку, вытаскивает четыре ослепительно белых рулончика. Здоровяк цыкает, берёт два.
— Спасибо, — говорит он, неожиданно улыбается и выпрыгивает из укрытия. Алаван трясущимися руками убирает бинты в сумку, оглядывается в поисках Кавады, но очередная голубая вспышка стирает окружающий мир. Не успевает девушка проморгаться, как знакомый грубый рывок ставит её на ноги.
— Жива? — спрашивает Кавада. Алаван встаёт, смотрит на грязное лицо соратницы, опалённый рукав и представляет, как выглядит сама. Как все они выглядят. Страх перед пулями и взрывами не уходит, даже не слабеет, Алаван как будто взмывает над ним и действует, не обращая на него внимания. Она идёт вслед за Кавадой, переступает через мёртвых, помогает раненым, трясущимися руками завязывает узлы, поливает и мажет раны, тащит на себе тяжёлых, потерявших сознание раненных. Страх становится её бронёй, ничего не может проникнуть сквозь него: ни сомнения, ни жалость. Уши заполняются ватой, которая избирательно пропускает звуки. Стоны и крики — да, свист и грохот — нет. Время превращается в мифическую единицу, потому что нельзя точно сказать, минуты проходят или часы. Дым, гарь, туман. Не становится ни светлее, ни темнее.