— Когда это было? — Чертов допрос. В «Схипхоле» он по ту же сторону забора, что и Мишель Ньюкрис. Он предпочитал другую сторону.
— Сегодня утром. Около одиннадцати.
Уже неплохо. Вряд ли Верховен явится сюда снова этим вечером. Стрейкен мог позволить себе немного расслабиться.
Он подумал о том, видел ли Верховен журналы. Стрейкен решил взять один как доказательство. Тогда он сможет сказать, что журнал ему дала Мишель Ньюкрис. Едва ли Верховен выяснит, как Стрейкен тут очутился, и в любом случае, даже если он и узнает, это будет куда меньшим преступлением, чем то, другое. В душе Стрейкен наделся, что Верховен не обратил внимания на журналы. Он бы с удовольствием швырнул такое неоспоримое доказательство собственной невиновности прямо в морду голландцу.
Но кое-что по-прежнему оставалось непонятным.
— Странно, — сказал он, — вы ему ничего не рассказали, но отдали запонку. Как это?
Взгляд госпожи Ньюкрис метнулся к окну; Стрейкен сразу понял, что она врет. Верховен вряд ли высказал сочувствие ее горю. Может быть, Мишель Ньюкрис и была в особых отношениях с местной полицией, но он — крепкий орешек. Теперь Стрейкен видел это ясно. Верховен надавил на нее, и она сразу раскололась.
— Может, что-то и сказала, чтобы от него избавиться. Он задавал так много вопросов. Я уже говорила вам, он был как терьер. Когда я упомянула про запонку, он спросил, знаю ли я, где Молли хранила свою. Я пошла за ней. Он попросил ее посмотреть, я дала. А когда хотела взять ее назад, он только засмеялся и сказал, что это вещественное доказательство.
— Вот как, — произнес Стрейкен. Если женщина рассказала Верховену хоть половину того, что сказала ему, то теперь все встало на свои места. Верховен, скорее всего, уже вернулся в Амстердам, позвонил Купмансу и сообщил ему все, что узнал. Стрейкен может возвращаться в бухту Святого Михаила хоть сейчас. Он тоже услышал достаточно. Достаточно, но не все. У него был еще один вопрос. Теперь, когда вторая запонка у Верховена, этот вопрос был самым важным. Об этом Стрейкен хотел спросить последние полчаса.
— Миссис Ньюкрис, какие числа были на запонке Молли?
— Не знаю, — ответила она. — Не могу вспомнить. Там были буква В и три ряда цифр. Там точно было тридцать девять. Это точно, потому что тридцать девять — номер, на который я всегда ставлю в лотерее.
— Другие вспомнить не можете?
— Нет.
Может, она лгала, но Стрейкен так не думал. После того, как она открыла ему свое сердце, хотелось ей верить. Он вспомнил, как миссис Ньюкрис смотрела на него, говоря о смерти его родителей. Как будто бы их что-то объединяло. Он потерял родителей, она — дочь. Схожие трагедии стерли между ними все преграды. Нет, знай она числа, обязательно бы ему сказала.
Стрейкен допил оставшийся кофе одним глотком, взял верхний журнал из кипы и встал. Оставаться дольше не имело смысла. Он и так рисковал слишком много за этот день. Стрейкен двинулся к двери, миссис Ньюкрис за ним. Большой палец высовывался из порванного чулка. Он казался распухшим оттого, что она пинала ногой Стрейкена.
— Спасибо. Вы мне очень помогли. — Стрейкену не хотелось этого говорить, но это было правдой. Он взялся за перила и пошел вниз. Она еще не ответила на один его вопрос, и он повторил его:
— Как Молли узнала, что я был на Кюрасао?
Но Мишель Ньюкрис притворилась, что не расслышала, и захлопнула дверь у него перед носом.
18
К этому времени дождь прекратился. Сильные порывы ветра разогнали тучи и теперь вихрем закручивали листья по мостовой. Стрейкен шел, подняв плечи и глубоко засунув руки в карманы от холода. В Лондоне половина десятого вечера, в бухте Святого Михаила полдень. Там сияет солнце. Подходящее время заплыть за риф и поискать дельфинов. Однако в реальном мире наступил вечер, и Стрейкен почувствовал, что голоден.
Его путь лежал через Лондон-Бридж, по Кеннон-стрит, улице Королевы Виктории и набережной к Странду, где, как он знал, был «Макдональдс». Даже в это время, вечером, там было полно народу. Было тесно, посетители протискивались на освобождающиеся места, задевая и расталкивая друг друга. Стрейкен поел стоя. Из переполненного мусорного ведра вывалился бумажный стаканчик и обрызгал его ботинки банановым молочным коктейлем.
Во время занятий дайвингом Стрейкен питался хорошо. Большую часть времени он проводил в теплых странах, где валюта была в цене, а рыба — дешевая и вкусная, например, в Эквадоре, Таиланде и Кении. В таких местах можно шикарно жить на десять долларов в день. Однако в Лондоне он ел, как крыса. Перебивался бутербродами, готовил редко, обычно незамысловатые обеды в микроволновке. Здесь еда была просто средством поддержания жизни, он работал на складе и экономил на следующую поездку за границу. Это был порочный круг. Склад он расценивал как инь, а океан — как ян, и теперь начинался длинный период инь.